Александр Алябьев. Воскресший из мертвых

№ 19 (559) Рубрика: планета вологда с татьяной охотниковой Автор: Татьяна Охотникова

Его история - как невероятный сериал, как целая книга судеб. Таким, как он, я готова целовать руки. Ведь не будь его и других солдат свободы, не было бы моей страны. Она бы просто исчезла с карты мира…

Наш герой – фронтовик, инвалид войны, житель села Молочное Александр Захарович Алябьев. Ему уже за 90 лет, но память его свежа, как в молодости.
В Книге Памяти Грязовецкого района на 25-й странице Александр Алябьев значится как убитый 26 января 1945 года в германской деревушке Гурглассер. И летописцев вой­ны трудно упрекать за такую поспешность. Совершенно немыслимо было предположить, что он не погибнет. Расстрелянный, раненный, с отмороженными ногами, наподобие легендарного фронтового летчика Алексея Маресьева, Алябьев дополз к своим и выжил. А родители его тем временем получили страшное известие о гибели сына и заочно его похоронили…
Трудно представить, что испытали родные и односельчане, когда в деревню Кошкино вернулся лишившийся ног, измученный донельзя, но все-таки живой Сашка Алябьев!
А впереди была большая жизнь. Наш герой ни в чем не уступал здоровым мужикам. Встретил преданную любовь, поднял и воспитал шестерых детей. Позже родилось семеро внуков и шестеро правнуков.
– После войны я вон какое народонаселение произвел, – говорит Александр Захарович. – Так что не только свою жизнь спасал на войне, но и их будущие жизни тоже. И уже 72 года живу без ног. Было трудно: дранку заготавливал на ручном станке, сенокосил на жаре. Ноги обрубленные распаривались в зной будто студень: кожа раздиралась в кровь и отставала от культей, как кожура от апельсина…
Но все это было позже. А тогда, в январе 1945 года, он лежал посреди окровавленной Европы. Его и других попавших в плен расстреляли фашисты. Погибли все, кроме него – избранника судьбы…
– Из Кошкина на войну ушло 40 неженатых парней, 14 молодых мужиков да две девушки, – вспоминает Алябьев. – Вернулись пятеро парней, а из женатых мужчин живым пришел только мой отец – рядовой Алябьев Захар Васильевич, 1904 года рождения. Папа пришел с войны в 1943-м, а я тогда же ушел – разминулись мы с ним. Но оба выжили, хотя получили серьезные увечья. Чем не чудо?!
– Расскажите подробнее, как вы воевали.
– Призвали меня, 18-летнего, в июле 1943 года. Помотало меня по фронтам вдосталь. Смоленщина, Ленинградская область, Эстония. Осенью 1944-го – Литва, Западная Украина, Польша. Был наводчиком станкового пулемета пулеметной роты 72-й стрелковой дивизии. Окапывания, броски, стрельба – на войне как на войне…
День расстрела помню в мельчайших подробностях. Ночью при полной Луне форсировали реку Одер. Взяли без боя один маленький городок, потом второй, третий. Но на подступах к четвертому наткнулись на отчаянную оборону врага. И когда пошла в атаку наша пехота, из здания здешней ратуши заработали сразу три немецких пулемета.
Два пулемета мой расчет подавил, а третий – ни в какую. А тут меня их снайпер достал: ранило в шею навылет. Луна мгновенно «выключилась», наступила тишина. В полузабытьи слышал крики: «Ребята, немцы!» Меня наспех перевязали, перетащили в подвал. А потом на ломаном русском слышу приказ выходить…
Ближе к вечеру всех нас, кто остался в живых, расстреляли за деревней Гурглассер…
– А дальше?
– Лежал с открытыми глазами, смотрел на Луну. Фашисты прошли мимо, не поняли, что живой. Остался один, стал отползать от освещенного места. Ночь провел на чердаке, от жажды ел снег. Ни шапки, ни перчаток. Ноги от мороза распухли. Набрел на заброшенный сарай с соломой – там осталось немного прошлогоднего зерна…
Стал ждать. Сколько времени прошло – не считал. Понял, что так и помру здесь, и решил ползти. Неделю полз, две? Не знаю. Потом впереди замаячило зарево – линия фронта!
Подобрали меня наши. В госпитале экстренно сделали операцию, ампутировали обе отмороженные ноги по самое колено. А в отчете о моей последней боевой операции командиры записали товарища Алябьева А. З. среди расстрелянных, и домой полетела похоронка…
Так вот все и вышло. В родное Кошкино я попал только после Самаркандского госпиталя, в конце 45-го. Вернулся на протезах, инвалидом
1-й группы, но после «похоронки» и это было великим счастьем!
– После войны парней в селе почти не осталось. Наверное, за невестами дело не стало?
– Встретил я единственную и неповторимую любовь на всю свою жизнь – Ниночку. Ее не испугало, что у меня нет ног. Пообещал, что вместе одолеем все трудности, что детишек нарожаем, хозяйство поставим. Ноги – не главное, если есть руки и голова на плечах. Сказано – сделано. Построили первый дом из досок, оклеили простенькими обоями. И пошли у нас ребятишки!
Родные мне говорили: ты, Шурка, увечный, так сиди без дела – в складчину прокормим. Но я об этом и слышать не хотел. Летом 1946 года сел на косилку, жатку, молотилку – в общем, крестьянин как крестьянин…
Позже земляки выбрали Алябьева депутатом сельсовета. Учился в Грязовце на механика, работал на Блазновской ГЭС, освоил науку турбин и генераторов. Трудодни – «палочки», укосы, яровые. Работал и на мельнице, и в бухгалтерии, и заведующим ремонтными мастерскими, и главным диспетчером совхоза (была такая должность). Опять посевная, лошади, сенокос, пахота, бригады…
В общем, жизнь, полная тяжелого труда, посильного не каждому здоровому мужику. В 1980 году стало пошаливать сердце, случился инфаркт, тогда и переехал с семьей в Молочное, ближе к городской медицине. Но без земли опять же не смог: купили участок земли, где неугомонный Алябьев выращивал рекордные урожаи картофеля, моркови, капусты на зависть всем соседям!
– О чем-нибудь жалеете, Александр Захарович?
– Жалко, что не удалось повидать после войны тех фронтовых друзей, которые остались живыми. Без ног не разбежишься, да и некогда было путешествовать с такой семьей. И еще жалко страну, которую мы потеряли, – Советский Союз. Трудно было, но люди верили в лучшее будущее и не бежали кто куда. Только на моей малой родине было десять колхозов. И каких! Соседняя деревня Семенково в длину тянулась больше километра. И все – дома, огороды, ребятишки! А сегодня почти все деревни заросли кустарником. Обидно: разве за это я проливал кровь и ног лишился? Такая богатая страна, такие пространства, природа, ресурсы. А живем, как нищие…
Родная деревня Александра Алябьева, где прошла большая часть его жизни, – Кошкино Перцевского сельсовета Грязовецкого района – тоже почти умерла. Перед войной здесь было 72 дома, жили семьи Кузнецовых, Гусевых, Балагуровых, Мальцевых, Крупиных, Сахаровых, Киселевых, Павловых, Кузиных, Чубуковых, Корюковых, в каждой – по семь-десять детей. Сейчас в Кошкино только 11 домов и один житель – пожилой бобыль…
Много лет ездил Алябьев на общественном транспорте – до Вологды и обратно. Ему даже место не уступали: протезы под брюками не видно, а с виду дядька крепкий, как боровик.
Потом пересел на «Оку», которую острословы прозвали капсулой смерти. Но он и этому рад был: тяжеловато с годами стало ходить на «не своих двоих». Да вот только постарела машина, износилась, как старые башмаки. Зато на радость инвалиду вой­ны Александру Захаровичу Алябьеву прислали новые искусственные ноги. И радуется он с непосредственностью ребенка: титановые протезы долго прослужат. Правда, признается Алябьев, пока они не обмятые, не обношенные, и в развороте стоп немного барахлят, но это дело поправимое!
В память о войне остались награды – орден Отечественной войны, медали «За отвагу», «За Победу над Германией». А любимая жена Нина Андреевна ушла из жизни через два года после золотой свадьбы. Но именно ее он считает своей главной жизненной наградой, самым главным и неоценимым подарком его непростой судьбы…