Апрель и Костя

№ 11 (593) Рубрика: В начале было слово

Сегодня в нашей постоянной рубрике «В начале было слово», где мы публикуем произведения начинающих поэтов и писателей Вологодской области, - проникновенный рассказ Ольги Кульневской.

Хотя назвать автора начинающим довольно сложно. Ольга является членом Союза журналистов России, руководит литературным объединением в своем родном городе — Великом Устюге. Так что вся ее жизнь связана со словом. И во многом это определило романтическую натуру Ольги. Шум дождя, пение птиц, шелест листьев, журчание ручья, плеск воды, шум прибоя, звуки снегопада — ее любимая музыка. Эти душевные ноты звучат и в ее творчестве, равнодушным к которому не останется ни один читатель, ведь в каждом из нас живет романтик!

Как-то так вышло, что учиться мы с подругой Людкой из родного, затерявшегося среди северных лесов Великого Устюга рванули на «солнечный юг» – Украину. Тогда, в восьмидесятых уже прошлого столетия, это был цветущий, гостеприимный и сытый уголок большой Страны Советов. Два раза в год, а то и чаще, мы по три дня тряслись в вагонах с севера на юг – из Вологодской области в Одесскую и обратно – с пересадкой в многолюдной и страшной для нас, негорожанок, Москве…
…Ах, железная дорога! Твой ритм настолько совпадал с ритмом наших юных доверчивых сердец, полных романтики и неопределенных, но счастливых надежд, что до сих пор, когда слышу зовущий крик далекого поезда или дробный говор вагонных колес, в груди рождается боль: словно острая заноза, сидящая в сердце, но уже забытая за давностью, вдруг шевельнется, больно и сладко раня; и боль эта вновь возвращает в те славные, молодые годы, когда вся жизнь и все радости мира были еще впереди.
А сколько встреч случалось на железных дорогах юности! Некоторые из них до сих пор помнятся и волнуют сердце…
Апрель. Нам по двадцать лет. Мы с Людкой трясемся в поезде «Вологда-Мурманск», уносящем нас в Заполярье, к станции с чудным названием – Оленья. Только что вернувшись домой на каникулы, мы едем на три дня в гости к Людкиной родне – тете Нине и дяде Воле в поселок Гремячий, что близ Оленегорска. Север, завьюженный и заснеженный, скалисто-ледяной, всегда необъяснимо манил меня куда больше, чем капризный и избалованный благодатным климатом юг, и поэтому я с радостью согласилась на подружкино предложение.
…Закатное солнце бежит следом за поездом, ослепительным пожаром вспыхивая во всех окнах какого-нибудь многоэтажного дома; несется, скользя по осевшим весенним сугробам и перепрыгивая через огромные проталины и черные, разъезженные дороги…
И опять лес… С сумрачными елями, с сизыми осинниками и ольшаниками, среди которых иногда мелькают, словно стайки нежных белых птиц, березы.
Люблю маленькие северные полустанки – с их неторопливостью малочисленных людей и величавостью природы, с их диковатой пустынностью и порой угрюмым одиночеством, с тяжелым небом и суровыми, торжественными елями – главным деревом, что отличает Вологодский Север от прочих мест. Летом на перронах – тетки с кульками черники и малины, зимой – холодные сугробы и черно-белая беззвездная тишина…
…Сижу у окна. Людка всегда уступала мне это замечательное место, вероятно, по праву более старшей и более непритязательной – в отличие от меня, более легкомысленной и более младшей (на целых три месяца!).
Смотрю на остатки ледника: большие, плоские, черные камни – груды камней, над которыми клубящейся дымкой – заросли карликовой березы в инее. Смотрю и хочется плакать, настолько все красиво, непривычно, неожиданно… Все увиденное хочется запомнить навсегда, чтобы потом в любой момент вытащить из закоулков памяти и вновь пережить эти чудные праздничные мгновения. И вместе с этими камнями, замерзшими озерами, кривыми березками хочется видеть и чувствовать и Крым, и Кавказ, и Прибалтику, и Дальний Восток… Понимаю, что человек не может находиться одновременно в нескольких местах, и по этой причине тоже хочется плакать…
Вот в таком душевном состоянии я находилась, когда к нам подсел рыжий балагур Толька, один из «салаг» радиотехников-подводников, едущих в соседнем вагоне из Северодвинска в Мурманск. Пацанов вез в воинскую часть из учебки старшина Костя. Он тоже присоединился к нашей компании поиграть в карты, это самое популярное средство скоротать время в поезде дальнего следования.
…Со мной такое бывало редко – очарованность с первого взгляда.
Красавцем Костю назвать было нельзя. Черты лица – самые обыкновенные, присущие русскому типу, но это обыкновенное лицо озаряла такая необыкновенно светлая и теплая улыбка, так мягко сияли его глаза, устремленные на меня во время ничего не значащего разговора, что строгое и разборчивое мое сердце, словно птенец к солнцу, устремилось навстречу этому свету и теплу. Уверенности в Костиных достоинствах придала его шинель и тельняшка – символ благородства и мужественности, а еще манера говорить – неспешно, раздумчиво; было в этой манере что-то от интонаций заботливой мамы, объясняющей тайны бытия своему еще несмышленому, но нежно любимому дитяти.
Костя не мог постоянно сидеть с нами, обязанности старшего все время отрывали его. Когда он ушел в очередной раз, я шепнула Людке на ухо, что он мне очень понравился. Людка тут же сболтнула об этом Тольке, и когда старшина вернулся, рыжий балагур выдал ему мою тайну: «Старшина, Олечка в тебя влюбилась!»
Костя мягко улыбнулся, ничего не сказал на это, но в глазах его появилось нечто, вселившее в мое ждущее любви сердце необъяснимую надежду, хотя даже в юности я не верила в долговечность дорожных знакомств.
За окном давно качалась темнота, мелькали за черным стеклом станционные фонари. Наша Оленья неумолимо приближалась, еще пара часов и… прощай, Костя, прощайте, мои глупые девчоночьи надежды…
Радиотехники ушли спать, один Толька-балагур травил анекдоты, веселил нас, погрустневших… Кости тоже не было. Я знала, что ему завтра рано вставать, но ждала и страдала.
И вдруг он появился. Лицо его все так же освещала мягкая, милая улыбка, только в ней прибавилось усталости.
Костя подсел к нам, заговорил…
Боже, я краснела, бледнела, чуть не теряла сознание от волнения, причиной которого была его близость, и от ужаса предстоящего скорого расставания… В тусклом желтом свете ночника я украдкой взглядывала на него, боясь смотреть прямо и откровенно.
Людка и Толька время от времени отпускали шуточки по поводу нас с Костей: мол, Вологда и Кострома, как в песне, должны быть вместе; и вообще, когда состоится свадьба, чтобы не забыли пригласить друзей… А Костя, не обращая внимания, неторопливо и негромко рассказывал мне что-то о своей Костроме, о своей службе… А потом попросил у меня мой почтовый адрес.
Не было сказано никаких особенных слов, не было особенных прикосновений или особенных намеков, но необъяснимая уверенность в том, что я Косте нравлюсь, овладела мной.
…На перроне Оленьей, в неверном мареве то ли полярной ночи, то ли полярного утра, Толька и Костя вынесли нам сумки, пожали на прощание руки. В самый последний момент, осмелев от горя, я все-таки взглянула прямо в Костины глаза. И увидела в них грусть…
– Пиши, Олечка, – произнес он.
…Сколько лет прошло, а свет той встречи не стирается из памяти. Наслоения прожитого не сумели замутить его ясности и чистоты – они только закрепили этот свет, затушевав незначительные детали. И, удаляясь от меня все дальше во времени, эти три дня в Гремячем остаются волнующим, сказочным сном: было ли это в действительности или приснилось? И невыносимо пронзительная синева снегов и небес, и огромные валуны, словно окаменевшие богатыри-великаны, и мощный гул серебристых военных самолетов, взлетающих над голубыми сопками…
…Мы переписывались около года. Костины письма были краткими, сдержанными, не касались чувств, в них не было планов на будущее; моей эмоциональной натуре этого не хватало, я искала недостающее между строк…
Потом встретила молодого человека, глубоких чувств к нему не появилось, но были совместные прогулки при луне, танцульки и поцелуйчики. Наличие как бы двух «кавалеров» тяготило мою чистую и неискушенную совесть: казалось, что я нечестна с тем и с другим, и поэтому необходимо одному из них отказать. Наивная глупышка!
Поскольку я слегка сердилась на Костю из-за суховатых писем, удел стать отвергнутым выпал ему. Впрочем, скоро я разочаровалась и в оставшемся «кавалере» и дала тому от ворот поворот…
…Сейчас, когда в телепередаче «Жди меня» я вижу, как ищут друг друга бывшие некогда близкими люди и как они встречаются по прошествии многих лет, – абсурдная мысль приходит иногда в голову: что было, если б я узнала, что меня ищет Костя?..