Бабкины именины

№ 22 (604) Рубрика: В начале было слово

Юрий Опалев – автор необычный. Почти 20 лет работал в исправительной колонии № 3 Великого Устюга. Специфическая профессия вдохновляла писать. И как писать! Талантливо, ярко! «Хранитель живой народной речи», – так говорят земляки о Юрии Степановиче.

В прошлом году с героями его рассказов смогли познакомиться читатели по всей стране: произведения Опалева вошли во всероссийский сборник литературной премии «В начале было слово», учрежденной депутатом Государственной Думы РФ Евгением Шулеповым.

 

Тик-так, тик-так… Замысловато украшенный маятник старинных часов который уж год свершает свой неустанный бег по золотой цепи времен, раскинутой над грешным миром.
Тетка Симоновна не спит уже давно, и отяжелевшие ее веки подрагивают, освобождаясь от сонного оцепенения. Рука нашаривает пузырек с каплями, и ландышевая горечь снадобья обжигает сухой язык.
– Ой, Господи, Господи! Хоть бы не околеть-то опять… Как сердцу-то лихо – чево хошь делай!
Сон не приходит, и в смятенных чувствах и горестной череде дум она вновь и вновь размышляет о свершении судеб в этой маетной и мятежной жизни. Однако через минуты тягучая и теплая пелена сонного забвения вновь кружит над теткой Симоновной каким-то огромным миром непостижимых образов и видений. Ей кажется, что это не ее больное сердце бухает так тяжело, а соседский конь Буланко несется куда-то по самому, скипевшемуся от летнего зноя, краю поскотины, что привольно раскинулась за синью василькового покрывала аж до лесной опушки. А она, маленькая девочка, бежит за конем, раскинув руки: «Стой, стой, Буланко!»
Топот его копыт становится все тише, и, наконец, тетка Симоновна вздрагивает и прислушивается, силясь разобрать в многозвучьи просыпающегося мира буханье конских копыт. Нет, не слыхать…
Слава те, Господи, полегчало маленько!
Далекий край небосвода уже алел и золотился, растекаясь по зеленым долам разгорающимся небесным огнивом. В растворенное оконце пахнуло устоявшимся за ночь духом мяты и горькой полыни, и ранние птахи веселым разноголосьем возвестили о начале нового дня.
Для героини моего рассказа это был особенный день. Сегодня она праздновала свои именины. Около года тетка Симоновна жила во вдовьей юдоли, и самыми отрадными ее воспоминаниями были воспоминания о том, как муж ее, Николай, всякий раз дарил в этот день неизменно красивый головной платок или шарфик.
Солнечные блики заиграли на стекле портрета. Согнутые болезнью пальцы старой женщины притронулись к уже размытым по желтеющей бумаге и уходящим в таинственные лета дорогим чертам бравого солдата с боевыми медалями на гимнастерке: «Милушко мой! Кабы жив-то ты был!»
Рука сама собой нащупала в ящике комода узелок с подарками незабвенного мужа Николая и бережно извлекла разноцветные платочки и косынки. Замирающий голос вновь утонул в теплой сердечной волне: «Не достигнуть нам с тобой друг дружки ноне! Кто же мне сегодня-то платочек подарит, а?!»
Пепельные пряди волос тетки Симоновны, словно мятущиеся тени изжитых лет, легли на затейливый бело-голубой рисунок в последний раз подаренного мужем платка, и дрогнувшие губы ее тихо прошептали:
– Я, Миколушка, теперь так сделаю: вот ужо обряжуся по дому, затворю квашенку, да и побреду до магазина. Куплю себе самый красивый шарфик, ровно бы ты мне его подарил… Шибко любо будет в именины-то!
Радостно удивившись неожиданно явленному благодатному наитию, тетка Симоновна принялась оживленно «обряжаться», намереваясь приготовить праздничное угощение. Сказать к слову, к этому праздничному столу выразила намерение явиться и давняя подружка и соратница по охтинскому рубежу бабка Аграфена.
День снова выдался знойным. Прислушиваясь к умиротворенному биению сердца, именинница, опираясь на прокаленную солнцем и ветрами веков ольховую трость, неспешно двигалась к дому. В кошелке лежали праздничные угощения, бутылочка винца да милый сердцу подарок самой себе. «Бух-бух-бух!» – откуда-то сзади донесся торопливый стук батога по асфальтовым колдобинам тротуара.
– Попустись-ко давай, милая! Гаркаю-гаркаю, а она бежит, как Лыско, и не чует! Едва-то догнала! – бабка Аграфена утерла платком покрасневшее лицо и, отдышавшись, троекратно в умилении расцеловалась с подругой.
– Здравствуешь, милушка Аграфенушка! Давно тебя не видела. Каково поживаешь-то?
– Да пышкаем помалеху, слава Богу!
– Че-то ты пополнела шибко!
– Ой, будет тебе – баба без живота все одно, как комод без ящика!
– Козлуху-ту не продала ли?
– Ой, продала, милая, больно хлопот с ей много, чево хошь делай!
– Огурцей-то в огороде дивно ли наросло ноне?
– Ой, дивно, дивно! Шибко со стариком к вечеру-то уламываемся. Травы эвон сколь наросло, до тово дотаскаем – обоим лихо!
– Не уханькивайтесь-ко, давай, шибко-то! Куды вам?
– Да ведь, девка, огородец-от не бросишь. Он ведь живой, враз затоскует, только не подойди к ему попробуй! Вот и робим, покуда Бог силы дает!
– А внучка-та, помощница-та, где-ка у тебя, Аграфенушка? Ведь глянь на ее – кровь с молоком и холки, ровно орехи закругляются, ей ли бы не помогчи вам?
– Попустись-ко, давай, милая, какая она помощница – лопаты в руки не бирала! Ноне с дролей опять в Долбай какой-то укатила, далеко, зна-што за Африку куды-то!
– Ой, ведь, ой, ведь! Хрестная-то, Царствие Небесное, ишо когда говаривала: нету у них ума, дак не вставишь!
– Эдак милая, эдак! Топерь помощи да опоры не шибко от кого дождешься. Одна у нас с тобой опора осталася: у тебя – батог, да у меня – батог, вот и ходи да опирайся!
– Охолонися, девка, да не возбуждайся-ко шибко-то, давай! Ко мне на именины милости прошу! Посидим рядком да поговорим ладком! Сдобу натворила, шанег излажу с творогом!
– Идем, идем, милая, сдобу-то твою я шибко уважаю! Духовитая да мягкая, не то што в ральке нашем!..
Между тем солнце свершало свой урочный путь по небосклону, и голубые небеса щедро роняли на землю его лучезарный дар. Старушки неспешно шли, рассуждая о превратностях бытия и глубинах жизненных неудач, происходящих в окружающем их мире. Отчего же некогда достославный Устюг превратился вдруг в заштатный городок торговцев, трактирщиков, аптекарей да извозчиков? Отчего же приземлилось и загадилось все вокруг? Но как ни судили они обо всем этом, как ни рядили, ответа на главный вопрос так и не нашли…
А в городе той порой народ гулял на развеселом празднике, и взбодренный пивной жижей устюгский абориген, растелешенный до одних трусов и банных тапок, с оживленным гоготом двигался навстречу.
– Вот страмные-то, ну-ко по городу безо штанов ходят, ровно по предбаннику. Тьфу, прости, Господи!
– Ой, топерь у них все, чево ниже желудка, то и любо! Идем-ко давай, а то квашенка-то моя, поди-ко, переходила!
Перестукивая батожками, подруги с оживлением поднялись на второй этаж и остановились перед новой железной дверью, которую по заказу тетки Симоновны поставили ровно месяц назад. Об уготованном новом и неожиданном испытании они не могли еще в ту минуту и догадываться… Вставленный в замочную скважину ключ не захотел поворачиваться ни вправо, ни влево.
– Ой, Господи, чево это, а?! Ведь из ума выстегнуло!
– Ну-ко, дай-ко я!
Взволнованные товарки протирали ключ платочком, чистили его ногтем, промокали вспотевшие лбы. Дверь не открывалась.
– Ой, надавало меня с этой железной дверью-то! Знатье бы, дак и ставить бы не стала!
– Обожди ужо, я теперь по могильнику-ту этому Мишане позвоню!
– Какому ишо Мишане?
– Сосед мой четыре раза сидел, и все за эти самые двери! Любой замок откроет. Ему токо стакашек потом ленуть надо!
– Ленем, милушко, ленем! Зови, буди скорее!
Мишаня ждать себя долго не заставил. Изукрашенный затейливой вязью татуировки, он предстал перед теткой Симоновной и бабкой Аграфеной в оранжевых шортах и с оживлением дохнул в коридорное пространство пивным духом:
– Ну, чего, бабки, какую тут дверь вскрывать надо, эту? – он долго пыхтел, выкладывая из чемоданчика связки ключей, отмычек, надфильков и прочего воровского инвентаря.
– Не боись, хозяйка! Когда у нас на зоне начальник захлопнул ключи в сейфе, он меня враз пригласил. Нету, говорит, у нас других таких специалистов, кроме тебя. Откроешь – награжу по-царски! Через пять минут сейф я вскрыл без базару, ну он и отвалил мне чаю целую пачку, во как! – Мишаня снова засопел, пытаясь всунуть свой инструмент в замочную скважину.
– От, еш-твой двадцать! – речь специалиста по замкам заизобиловала набором непечатных конструкций, и он утер вспотевший лоб.
– Не, бабки! Эта дверь китайская, а ихнюю систему я пока не одолел. Но одолею, обращайтесь через годик! А вы пожарникам брякните. Они приедут и бензорезом враз всю дверь вывалят. Ну, пока!
– Вот пестерь-от, шальное место, только в расстройство вогнал! На-ко, милая, валерьяновки выпей! Теперь пожарники приедут, дак откроют дверь-то!
Через какое-то время парень с буквами «МЧС» на спине поднялся по выдвижной лестнице на второй этаж и полез в проем распахнутого окна. Еще через несколько минут его улыбающееся лицо появилось перед старушками в открытой двери.
– Принимайте работу. Изнутри открыл. Замок выбрасывать надо, да новый ставить! Дверь-то китайская, а в Китае свои секреты!
Спустя час подружки стали приходить в себя от пережитых потрясений и чинно уселись за праздничный стол с горячими шаньгами. В заветном уголке затеплилась лампадка, бабка Аграфена подняла наполненную рюмашку.
– Долгая лета тебе, подружка моя разлюбезная! – тут взгляд ее упал на простой цветной шарфик под портретом деда Николая.
– От кого ж тебе досталась эдакая красота-то на день ангела, а?
– Да вот от нево, Миколушки моево!
Бабка Аграфена с удивлением взглянула на свою собеседницу и увидела, как слезинки той упали на потертую рамку снятого со стены портрета.
– Никогда я еще такого дорогого подарка не получала и никогда еще сердцу моему не было так покойно да радостно, подружка ты моя милая! И тебе здоровья дай Бог!