Горела любовь, отдавая тепло…

№ 20 (602) Рубрика: В начале было слово

Сегодня в нашей постоянной литературной рубрике мы публикуем подборку новых стихотворений вологжанина Сергея Корчнева - лауреата первой региональной премии для начинающих поэтов и писателей «В начале было слово», учрежденной депутатом Государственной Думы РФ Евгением Шулеповым в 2017 году.

Сергей одержал уверенную победу в номинации «Поэзия», большинство членов жюри о его творчестве оставили самые лестные отзывы. А вологодское отделение
«Союза писателей России» опубликовало его новые стихи в газете «Вологодский литератор», выступив таким образом гарантом качества литературного материала, который выходит из-под пера Сергея Корчнева. Этот автор интересен разному читателю, равнодушным его творчество вряд ли кого-то оставит. А в этом и есть сила слова – задеть незримые струны души, заставить думать, переживать и жить.

Зима. Вивальди
И будто кто-то свыше мне бросил под ноги афишу:
«Зима» Антонио Виваль…(размыто грязью липкой)
… сегодня вечером рояль…
(опять размыто) …скрипкой».
Я вспомнил тот далекий зал, среди зимы нездешней,
я был, но не существовал, сраженный и воскресший,
и вновь сраженный наповал.
И я никак не понимал,
как пианист, украдкой, руками душу разрывал,
отталкиваясь пяткой,
вонзая в черно-белый ряд
своих негнущихся солдат.
И капли, падая со лба, мешали нервным пальцам,
по мокрым клавишам,
едва,
скользить и зацепляться.
Когда, закрыв глаза, скрипач, тянул бровями ноту,
смычок, пронзительный палач, бил деку эшафота,
и к ней прижатой головы, выцеливая шею,
пилою конской тетивы,
перепилить не смея.
Он быстрых пальцев не догнал,
мятущихся по грифу,
последний крик,
и он упал,
повелеваясь крику.
Я вспомнил звук. Я вспомнил снег.
Я там не смог остаться.
И по изрезанной струне,
к скрипящей льдинами весне,
сбежал, как эти пальцы…

На почте
В почтамте очередь и каплет с потолка
сквозь дыры памяти, точнее, память в дырках
уносит в прошлое, где был кефир в бутылках
и треугольные пакеты молока.
Там были письма, не было смартфонов –
эпистолярный век, век будок телефонных,
был почерк, не было клавиатур
и бесконечно сэлфящихся дур.
Мы слов простых значения меняем,
при слове Почта, часто представляем не лист с письмом, заклеенный в конверт,
а свой, латиницей написанный E-mail.
Земля вращается от нашего вращения,
сливая краски в миксер упрощения;
перо, бумага, как из прошлого цитаты,
и вытесняют письма форумы и чаты.
А я, застряв на жизненном зигзаге,
беру конверт и белый лист бумаги,
и каждый раз он заставляет снова
меня задуматься над каждым словом.
Язык письма – не краткость сообщений,
мы в жизни говорим без сокращений,
но если письма выдавит прогресс –
общаться будем в стиле SMS.
Да и любовь претерпит изменение
и перейдет в другое измерение,
где ляжет в клавиши Прокрусту-палачу
одним лишь словом в сообщении: Хочу!

На раскаленной крыше
На раскаленной крыше
Жарятся две котлеты:
Мы загораем, выше –
Труба, купола и лето.
Ковер-самолет распластан,
Лежим, облака считаем.
Мимо солнечной пасти
Медленно пролетаем.
На лбу твоем капли блещут,
И даже они – прелестны.
Не капли – соленый жемчуг
В короне моей принцессы!
Разглаживаем фантики,
Стирая запах конфеты,
Коричневые романтики,
Шоколадные, словно лето!
Хочу тебе сказать много
О том, что… да ладно, позже.
Язык присыхает к нёбу.
Когда-нибудь… и все же!
Суббота уходит внезапно.
Касаюсь твоей руки.
Умничать – послезавтра,
А сегодня мы – дураки!

 

***
садится солнце у реки в свинцовых латах
мы так отчаянно близки к закату
ты слышишь как река течет и я не слышу
чем безысходнее исход тем тише
раздвинет наши берега ее впадение
твои шаги в мои бега несовпадение
не сов падение с ветвей и стук о землю
а тихий и почти не стук сердцебиений
не видишь как течет река пока не плюнешь
плывут со скоростью плевка не рыбы люди ж
здесь не меняется пейзаж из отражений
неограниченный метраж ограничений
и очень хочется грести противоходом
где мы отчаянно близки с восходом
где сверлят наши берега дурные птицы
и жизнь к неспешности пока еще стремится
а мы стремиться не спешим как два чухонца
садится солнце у реки
садится солнце

 

Успейте сказать (Баллада о лодках)
От солнца до снега – бескрайняя облачность, а в жизни до снега – какой-то шажок; лежали две лодки, на станции лодочной, две старых развалины, боком о бок.
Две жизни уже окончательно прожиты, в морщинах борта и снегов седина, что было, давно уж на ноль перемножено, теперь только доски, и он и она.
Один был когда-то отъявленным катером, был быстр и силен на двоих подвесных, вторая ж была со спокойным характером – на веслах катала влюбленных своих.
Он так любовался той маленькой лодкой и гнал ей навстречу табун лошадей, потом наблюдал, как неверной походкой качала бедром в набежавшей волне.
Шли годы, и лодки любимой уключины, протерлись о время и сгнили борта, и с катера старого все уже скручено – он выброшен там, где лежала она.
Судьбы парадокс: никогда не надеялся на то, что его где-то любят и ждут, на то, что они еще, может быть, встретятся, и вместе найдут свой последний приют.
И не дожидаясь, что лодки развалятся, разбили на доски ее и его, в буржуйке смотрителя лодочной станции горела любовь, отдавая тепло…

 

Дождь
Стучит за окном по отливу случайно зашедший дождь.
В серванте мамина брошь пылится давно, сиротливо.
Капли бьют неритмично – капли читают прозу,
и времени метаморфоза в мыслях моих хаотичных,
вытаскивает стук изнутри.
Слушай. Смотри.
Вбивают с размаху костяшки в жесть стола мужики
и пьют под беседы тяжкие в два горла и в три руки.
Лопается домино. Им смешно.
Фланелевыми рубашками захвачено мировое пространство –
небо клеткой украшено, изделий хлопка болгарского.
Простыни и пижамы подставляют солнцу бока –
развешивает белье мама, ей нет еще сорока.
От солнца она улыбается, а мы, в грязи по колено,
тритонов и головастиков собираем в банку железную.
Нам нравится, они настоящие, мы ловим их старой тапкой,
потом, в трехлитровой банке, будем драконов выращивать.
А еще мы любим пирожные – два печенья с прослойкой масла.
Колени – все в подорожниках.
Детство – опасное счастье.
Верим я и мои товарищи, что Зареченский треугольник:
роддом, тюрьма и кладбище – для вольных и всем довольных.
Верим в чудо, что наши бабушки, сидящие у подъездов по году,
в звуке поезда, где-то стучащего, определяют на завтра погоду,
и в приметы: это верный признак,
что завтра утром солнце заблещет –
остаются на ночь, досыхать вещи, декорации скромной жизни.
Между них мы играем в салки. Почему нас к ним тянет? Странно.
Запах Лотоса или Кристалла? Потому, что их развесила мама!
А мужики во дворе продолжали стучать костяшками домино.
Им было тогда, как мне сейчас, но их уже нет давно.
Никого.
Нет ни столика во дворе, ни белья, и даже уходит дождь.
Улыбкой мамы, заметил я,
сверкнула в серванте брошь…

 

По Фрейду
Снег сугробился ночь, заметая дворы,
укрывая собак и котов вензеля.
Снег – дневная забава святой детворы
и ночная обуза планеты Земля.
Неподъемная тяжесть совковых лопат,
наказание дворников и ЖКХ,
он мешает спешить тем, кто утром спешат,
помогая лишь мне, оседая в стихах.
Я смотрю в пять утра на засыпанный двор,
освежается мысль в приоткрытом окне,
вижу: дворник-узбек загребает узор
неизвестных следов и фонарных огней.
А в его Бухаре утром лепят манты,
провожают детей в медресе на урок,
кто-то смотрит в окно, как адепт чистоты,
дворник Прохор Петров подметает песок:
– Эк, насыпало тут! Все метет и метет –
наказание дворников и ЖКХ,
он мешает идти тем, кто в жизни идет,
кто хотел бы зимы, а дождался песка.
И не мог я понять, что навеяло мне:
Бухару и манты, и мангал с шашлыком.
Я стоял и смотрел, как старался узбек,
засыпая мой двор не узбекским песком.