Мачо

№ 06 (588) Рубрика: В начале было слово

Сегодня автором нашей постоянной литературной рубрики «В начале было слово» стала прозаик Любовь Лихоманова. Всю свою жизнь она прожила в Грязовце. Там же работала бухгалтером. Казалось бы, где литературное творчество и где бухгалтерия?! Но реальная жизнь ломает стереотипы!

Иллюстрация Леонида Баранова.

После рабочего дня Любовь откладывала в сторонку калькулятор и бралась за перо. И слова складывались у нее в глубокие смыслы с таким же успехом, как цифры в дебете и кредите. Приятного вам знакомства с этим удивительным автором! 

 

С прошлогодней зимы дед Василий, прозванный в деревне Семеновка «Поплавком» за всесезонное пристрастие к рыбалке, обзавелся новым прозвищем – «Мачо». Произошло сие событие с легкой руки участкового Андрюхи. Вообще-то, служителя деревенского порядка величали по батюшке Андреем Михайловичем, но вырос он из голоштанного детства до капитана полиции на глазах деревни, поэтому все продолжали окликать его по-свойски – Ондрюшкой. Власть его никто не оспаривал, но и особо не боялся. Но обо всем по порядку.
На восьмом десятке «Поплавок» овдовел и уже несколько лет жил один в старом домике на краю деревни. Семеновка оживала только летом, заполняясь суетливыми дачниками, а с октября по апрель была практически пустынна. Кроме деда в этот период времени в покосившемся пятистенке посреди деревни жила еще бабка Марья, солдатская вдова, высокая и дородная, даже моложавая для своих семидесяти «с хвостиком», а на другом конце была сухонькая и проворная бабка Дарья, потерявшая мужа уже в мирное время из-за пристрастия того к водке, да еще пара-тройка таких же пенсионеров. Подружками бабки не были, но и не враждовали, а иногда, встречаясь у колодца, любили даже посудачить о своем деревенском житье-бытье. Но вдруг в одночасье они сделались друг для друга «супостатками».
Началась эта история с очередной «мыльной оперы». Долгими зимними вечерами сидели бабули, каждая в своей избе, перед «ящиком», напялив сразу по две пары очков, и переживали «мексиканские страсти». По окончании очередной серии у колодца начиналось обсуждение героев с охами, ахами, вздохами и даже нецензурной лексикой, предназначавшейся для характеристики очередного «изменщика коварного». Поступки, слова и перипетии фильма невольно примерялись «на себя» и окружающих. Вот эта-то примерка и сыграла злую шутку с седо­власыми «товарками». В середине января случилось деду Василию пойти по воду именно в момент горячего обсуждения похождений красавца дона Педро. Поставив пустые ведра на покрытую наледью землю возле колодезного сруба, дед Василий озорно подмигнул сначала той, что была помоложе – Марье, отчего та зарделась девицей и потупила «очи». Дарья в этот момент выуживала из колодца полнехонько ведро и заметить этот знак дедова внимания не могла. Но как только черпать воду принялась Марья, престарелый ловелас как бы невзначай слегка проехался меховой рукавицей по пятой точке Дарьи и усмехнулся, заметив лукавую искорку, промелькнувшую в ее глазах. И произошло нечто невероятное для дам далеко не «бальзаковского возраста»: почти одновременно старушки подумали, что дед Василий – просто вылитый дон Педро из кино, только, конечно, доживший до преклонных лет. Должно быть, в молодости, думали они, Василий Степанович был также красив и статен, кудряв и черноглаз. Годы изменили осанку, выбелили локоны, но не тронули острый жгучий взгляд под седыми бровями и веселый нрав. И неожиданно для себя «задышали вдруг неровно» к деду и Марья, и Дарья…
Продолжая балагурить с обступившими его бабками, дед Василий шустро принялся крутить колодезную ручку, поднимавшую на цепи емкость с чистейшей влагой. Он наклонился над срубом, намереваясь вытащить ведро… И в этот самый момент поскользнулся на залитом водой снегу, неловко взмахнул руками, словно хватаясь за воздух, и рухнул прямо перед новоиспеченными «зазнобами». Те, причитая, кинулись поднимать старика. Кое-как поставив припадающего на одну ногу «дона», старушки подхватили его по обе стороны под руки и сопроводили до родного крыльца. Зай­дя в избу, усадили страдальца на лавку, помогли снять тулуп, шапку, стащили мокрые валенки. Василий попытался было подняться с лавки, но острая боль в щиколотке заставила вернуться на место. Стало понятно, что без посторонней помощи передвигаться он не сможет. С той минуты началась для Василия Степаныча безвозмездно-бескорыстная и всеугождающая забота Марьи и Дарьи. Он стал их центром вселенной, пупом земли. А чтобы на деревне не подумали чего худого, навещали болезного одновременно, договорившись встречаться посреди деревни.
До середины февраля с раннего утра и до позднего вечера хлопотали его подружки: топили печь, варили, мыли, стирали, каждая стараясь угодить «кавалеру» усерднее другой. Сначала дед Василий рассыпался в благодарностях, потом нарочито небрежно отнекивался от услуг, отговариваясь, что и сам на одной ноге все сделает. Но очень скоро понял свою выгоду, стал изображать из себя «мученика болезного», вовсю пользуясь опекунством старушек. Постепенно боль в ноге стихала, и когда под вечер оставался один, хитрец уже пробовал потихоньку ходить по избе. А когда появлялись Марья с Дарьей, старательно морщился, наступая на ногу. Но все проходит, прошла и дедова болячка. Пришло время объявить старушкам, что их благотворительная миссия окончена, только не очень хотелось это делать, тем более что ни Марья, ни Дарья уже не скрывали своей симпатии, и каждая втайне надеялась на особое отношение подопечного. Но Степаныч был однолюб, и свою милую Настенушку поминал каждодневно добрым словом, и никакой новой «любови» искать не собирался. Неизвестно, сколько бы все это продолжалось, если бы эти сестры милосердия вдруг на его глазах не разругались «вдрызг» из-за какой-то кухонной мелочи. Это уже потом дед понял, что повод неважен, просто «сиделки» стали ревновать его друг к другу. А тогда он лишь прикрикнул на раскудахтавшихся «куриц» и повелел им убираться восвояси, поскольку от их крика «уже голову пучит». Не ровен час, еще подерутся… Обе спорщицы после такого заявления разом стихли, однако же уходить не торопились. Стояли, насупившись, искоса глядя на предмет своего обожания. В какой-то момент Степанычу показалось, что сердобольные разревятся, как малые дети. Жалость, соединившись с укорами совести, подсказала ему неожиданное решение. Дед предложил бабкам продолжить опекунскую деятельность, но по графику. Марья – по понедельникам и средам, а Дарья – по вторникам и четвергам. Пятница получалась ничейным днем, а суббота с воскресеньем, как и положено, выходными. Тем более что каждую субботу в деревню к бабкам и деду приезжали из города дети и внуки помыться в бане, и процесс опекунства таким образом временно приостанавливался. На том и постановили…
Нельзя сказать, что решение Василия было принято бабками с восторгом, но, поразмыслив, они нашли в сложившихся обстоятельствах некий «бонус». Дежурство теперь предстояло нести по одной, а значит, шансы «окрутить» подшефного значительно увеличивались… И началось соревнование за приобретение дедовой благосклонности. Престарелые прелестницы из кожи вон лезли, чтобы угодить Степанычу: и пирогами потчевали, и борщи варили, и котлеты стряпали, даже носки вязали. Дед жил, как у Христа за пазухой, на полном, так сказать, пансионе. Конечно, и Василий платил за заботу добром: все утюги, самовары и чайники, плитки, принесенные для пайки и ремонта бабками, были починены, ножи наточены, валенки подшиты. График неуклонно соблюдался до самой весны. Время шло, Василий Степаныч уже совсем встал на ноги, но график не отменял, бабки не заговаривали об этом, а сам он так привык к женскому комфорту, что, честно говоря, и не хотел опять хозяйничать один.

Иллюстрация Тараса Данилыча.

Так бы все и продолжалось «до огородов», но в дело вмешался случай. В конце марта у Степаныча был день рождения, и выпал он на пятницу. Утром, оторвав по многолетней привычке листок «численника», дед обнаружил, что у него, оказывается, праздник. Хмыкнув от удивления, он налил себе горячего чая из самовара и по случаю торжества достал из деревянной «горки» (кухонный шкаф со стеклянными дверцами) плитку шоколада, принесенную кем-то из «ухажерок», и принялся «праздновать». День был «необслуживаемый», и гостей не ожидалось. Дети и внуки, как всегда, приедут в субботу. Старик «уговаривал» третью чашку, когда в дверь тихонечко не то чтобы постучались, а скорее, поскреблись. Удивленно вскинув седые брови, Степаныч обернулся к порогу. Там, румяная с мартовского морозца, расплывалась в улыбке… бабка Марья: «Василей Степаныч! – медовым голосом выводила она слова. – У тебя ноне аменины, вот я и думаю, дай-ко зайду, проздравлю!» Под мышкой нежданная гостья одной рукой прятала поллитровку водки, а в другой держала увесистый пакет, из которого духмяно сочился запах рыбника. Василий довольно хмыкнул и пригласил гостью: «Ну, коль пришла, разоболокайся!» Старая проворно скинула тулупчик, размотала цветастый платок и предстала перед именинником в почти неношеной ярко-красной кофте, купленной в сельпо лет десять назад. Сели за стол, выпили по рюмочке, разрезали пирог с треской, закусили. Немного захмелев с непривычки, начали вспоминать прожитые годы, жену Василия, мужа Марьи, деревенские новости и сплетни.
Время клонилось к обеду, посиделка была в разгаре. Горячий чай со спиртным разогрели старые косточки, Марья весело хихикала, слушая Васильевы прибаутки, и думала про себя: «Как удачно она выглядела у девок в сельсоветовской «подушевой книге» Васильев день рождения. Как славно, что сегодня пятница – ничейный день и что Дарья ничего не знает и не помешает. Так думала бабка Марья, но как же она ошибалась!..
Бабка Дарья тоже под­суетилась. Еще на той неделе она вызнала у «поштальонки», что деду Василию по случаю юбилея должны прибавить пенсию, и как бы невзначай уточнила, когда наступит этот самый юбилей. Получив ответ и записав дату в своем «численнике», она с удовлетворением отметила, что в пятницу «дежурства» не бывает, а значит, пока Марья ничего не знает, она пойдет и «проздравит» старого один на один. Накрутив котлет из лосятины, что добыл еще по осени зять, и вытащив из погреба запотевшую бутылку самогона, Дарья «собачьими» тропами, чтобы не столкнуться с Марьей, по насту за огородами ходко заковыляла к знакомому дому на другой конец деревни. Еще подходя к крыльцу, Дарье показалось, что в дедовой избе раздается песня. «Гли-ко, старый, видно, «телевизер» на всю мощь включил ради праздничка!» – подумала она и распахнула дверь. Первое, что бросилось в глаза незваной гостье, – красная вязаная кофта Марьи, по-хозяйски висевшая на крючке в передней. Прытко заскочив в горницу, Дарья лишилась дара речи: у жарко натопленной печи, за столом у самовара, рядом с ее «голубчиком» сидела раскрасневшаяся Марья и громко распевала: «Зачем тебя, мой милый, я узнала…» Кровь хлынула престарелой ревнивице в лицо. Не помня себя от жгучей обиды, она ринулась на «супротивницу», выкрикивая какие-то немыслимые для ее возраста ругательства: «Ах ты, старая корова! Ты пошто сюды заявилась? Седня не твой день! Окрутить Василея вздумала!..» Марья, услышав нелестные слова в свой адрес, поднялась из-за стола и… стащив с тщедушной Дарьи платок с бахромой, вцепилась в ее седые жидкие волосенки, неистово горланя: «А ты-то, ты-то, клюшка старая, чего вздумала? Небось, тожа не мимо шла?! Я тебя-то помоложе на целых два года буду!» Дед обомлел. Сначала он удивленно хлопал глазами, не находя слов, потом безуспешно пытался как-то успокоить старух, но когда они сошлись в рукопашной и ему не удалось их разнять, струхнул… А ну как поубивают друг дружку?! Не помня себя от испуга, Василий схватил печную заслонку и что есть мочи заколотил в нее попавшейся под руку поварешкой. «Побоище» на мгновение остановилось… Воспользовавшись затишьем, именинник выдал «опекуншам» такую отповедь, завершив ее трех­этажной бранью, какой они отродясь даже в молодые годы слыхом не слыхивали. Дед кричал, что у него была только одна любовь – Настена, и другой ему никакой бабы не надо! Ишь, разошлись, «отеллы недоделанные»! Бабки молча слушали, разбежавшись по обе стороны обеденного стола. И так Василий Степаныч разошелся, что прихватило у него от расстройства ретивое, и он обессиленно опустился на лавку. Бабки спохватились, забегали вокруг «возлюбленного» с водой и валидолом. Спустя минуту бабка Марья (не без опаски оставив Дарью один на один с дедом) уже бежала к дому Ондрюшки, чтобы сгонял в соседнюю деревню за «фелшарицей».
Когда после укола деду полегчало, он, усмехаясь, рассказал участковому, с чего это у него «моторчик забарахлил». Ондрюшка, выслушав рассказ, взглянул на притихших старух, мирно сидевших по краям скамьи у «недоеденного и недопитого» стола и, пряча улыбку, строго сказал: «Ну что, гражданочки? Придется протокол писать за нанесение легких телесных повреждений!» – «Да ты что, Ондрюшка! – быстро затарахтела Марья. – Это все Дарья, а у меня нервы не жалезные, вот и вспылила!» – «Не слушай ее, Ондрейка! Она мне гребелку новую сломила, эдакая гребелка хорошая была, зять подарил! А ишо она мине клок волосья выдрала, топерича голова болит!» – «Так, бабки! – сдерживаясь изо всех сил, чтобы не расхохотаться, припечатал Ондрюшка. – Постановляю своей властью график ваш временно приостановить, а мачо Василия до лета на излечение к сыну в город отослать. А не то вы его своей избыточной «любовью» изведете вконец». Понурив головы, поплелись старые восвояси…
На следующее субботнее утро приехали к деду сын с внуками и забрали его до лета в город. Марья с Дарьей смирились с потерей поля своей опекунской деятельности и стали ждать мая, чтобы опять увидеться со своим «ненаглядным». Кто знает, может, на следующую зиму что-нибудь да поменяется, и снова для «Мачо» заработает график опекунства.