Одолень-трава Фаины Соломатовой

№ 35 (575) Рубрика: В начале было слово

Русская литература пропитана предощущением беды. Скорее всего, это неизбежное следствие исторической памяти нашего народа, пережившего войны и голодоморы, тирании и революции, казачьи бунты и крестьянские восстания.

И в то же время русская литература немыслима без веры в божественный свет любви, проповеданной древними пророками и Сыном Человеческим.
Отблески этого света отчетливо видны в творчестве еще одного претендента на областную литературную премию «В начале было слово» – Фаины Георгиевны Соломатовой.
Фаина Соломатова родилась в Костромской области. В 1965 году закончила Озерский техникум и уехала по распределению в город Сокол. С 1968 года живет в одном из древнейших поселений Вологодчины – селе Чушевицы Верховажского района. Здесь создала семью, здесь ощутила в себе загадочное и неукротимое влечение к творчеству.
Первые публикации этого автора появились в районной газете «Путь к коммунизму» в 1983 году. За прошедшее с тех пор время увидели свет повести и рассказы «Капкан», «Корень любви», «Кувшинка счастья», «Жили и жить будем» и другие.
Рассказ, который мы предлагаем вниманию читателей «НВ», наглядно отражает особенности литературного почерка Фаины Соломатовой, для которой даже последний день мироздания был бы первым днем чего-то нового, неизведанного…

На рассвете

Николай Андреевич едва скоротал ночь. Завтра он круто повернет свою жизнь – уедет к дочери. Он засунул руку под подушку и в который раз вытащил конверт с письмом. Содержание письма Николай Андреевич знал наизусть.
«Оля меня не обидит. Доброй была девочкой, ласковой. Да и как около Машеньки мог плохой человек вырасти?»
Вспомнив о жене, он разволновался: «Без тебя, Маша, не жизнь, а канитель одна. Потерялся совсем. Быстрей бы ночь кончилась – и прочь из этого постылого дома…»
Едва рассвет заглянул в окно, Николай Андреевич начал собираться. На крыльце долго разглядывал закуржевелые деревья и белеющие крыши соседних домов. Небо опустило вниз облака, а в размывах между ними догорали редкие звезды.
– Пошли, Веселый, – позвал Николай Андреевич собаку.
Пес радостно взвизгнул и замер у ног хозяина…
Они прекрасно понимали друг друга, хотя любовь между человеком и старым псом не была безмятежной. Веселого частенько бранили, но он не обижался, пристально глядя со двора на дверь дома. Ждал хозяина, но тот выходил наружу все реже и реже.
И вот они все-таки вместе. Из нахохленного и понурого пса Веселый вмиг превратился в ладного красавца. Он гордо потрусил впереди Николая Андреевича. То и дело убегал на приличное расстояние, а потом, будто спохватившись, резко поворачивал и летел навстречу хозяину.
Веселый хорошо помнил былую беззаботную жизнь на этой улице. Помнил, как в непонятном весеннем волнении убегал с собачьей стаей. Нагулявшись до изнеможения, возвращался домой, забирался в конуру и лежал смирнехонько.
– Вернулся, гулена, – неизменно говорила хозяйка, обнаружив беглеца, и щедро кормила его.
Но вот сердобольной и улыбчивой хозяйки не стало. Для хозяина наступили черные дни, вместе с ним затосковал и пес…
Он и не заметил, как они подошли к бывшему дому, где когда-то жили вместе с хозяйкой и который теперь населяли другие люди.
– Чего не воротить, про то лучше позабыть, – вырвалось у Николая Андреевича.
Веселый напрягся и тихо заурчал, прильнув к ногам хозяина. Словно хотел сказать ему: «Ну полно, что ты душу рвешь?»
– Все ты, друг мой Веселый, понимаешь! Да вот не знаешь, что последний раз мы тут сегодня…
Они обошли подворье вокруг.
– Теперь ты никто этому дому, – тяжко вздохнул Николай Андреевич. – Знала бы ты, Маша, сколько я без тебя успел дров наломать. Женился сглупу, чтобы бобылем не куковать, да крова лишился. Когда тонешь, то и нож подадут – ухватишься. Но старое вымерло, а новое не народилось…
Николай Андреевич замедлил шаги, внимательно всмотрелся в зашторенные окна. Дом этот он своими руками, считай, отстроил. Хороша хоромина, всяк полюбуется. До потемок хлестался. Так уламывался, что ни рукой, ни ногой шевельнуть не оставалось. А утром вставал, как огурчик. Силу молодость питала. И еще Машенька, жена ненаглядная. На работу падкая, кипело все в руках у жены. Так приноровилась – плотник, да и только. А не надо бы женщине так ломить, под мужицкую силу приноравливаться. От природы каждому свое предназначение дано.
Но Машенька не остерегалась и не остереглась. Выкинула первенца да и осталась на всю жизнь неспособной исполнить свой материнский долг. Уж так горевала, так убивалась, сердечная…
Взяли они девочку Оленьку из детдома. Выросла девчушка писаной красавицей и умницей. Вот они с Веселым и поедут к ней жить насовсем. Николай Андреевич мог бы устроить собаку у хороших людей, но ему самому будет невыносимо без этого пса. Веселый – из его прошлой жизни, и без него ниточка, связывающая старика с детством, юностью, молодостью, ушедшей женой, как будто оборвется.
За думами Николай Андреевич не заметил, как ноги довели его к Машеньке. Спит она вечным сном под этим заснеженным холмиком на кладбище. И не знает, как он один без нее горе мыкает. Нет, несправедливо разлучать любящие сердца, одного оставляя на земле, а другого вознося на небо. Плохо обоим…
Николай Андреевич оперся на могильную оградку жены, оглядывая боровые и луговые дали. Когда душе так тесно, нужно хотя бы взгляд выпустить на простор.
Уняв волнение и вытерев слезящиеся глаза, он наклонился к фотографии жены на памятнике:
– Ну, здравствуй, Мария… Долго не наведывался, все лежал. А сейчас прощаться пришел. К Оле собрался я, к доченьке нашей…
Жена тихо и приветливо улыбалась, и Николай Андреевич вновь потянулся к портрету. И внезапная боль, на время оставившая его, вновь схватила в свои объятия. Удушье подкатило к горлу и сдавило грудь. Он судорожно хватал воздух.
– Погоди-ка… Не теперь… – уговаривал он неведомо кого.
И отчаянную просьбу старика словно услышали в том измерении, где нет печали. Его подхватили ласковые нежные руки и положили в мягкую сонную зыбь. Тепло и уютно стало Николаю Андреевичу…
Такая же истома разлилась по всему телу, как тогда, в далекой юности на заветном лугу… От близости Машеньки, от сбивчивого ее дыхания все поплыло в глазах у Николеньки… И была великая тишина…
Трещал кузнечик, монотонно жужжал шмель, тосковала кукушка. Что вещала им птица-гадалка? Может, ворожила, сколько останутся вместе? Но никакие звуки не касались их сознания. Они лежали, обнявшись, каждой клеточкой ощущая друг друга.
– Как я люблю тебя, Машенька! – крикнул Николенька в высокое голубое небо.
– Тише ты. Не вспугни счастье, дурачок, – Маша прикрыла рукой его губы.
Он замолчал, дивясь необычной перемене в себе. Ему словно прибавилось остроты зрения. И видел он теперь буквально все вокруг вплоть до самой крохотной букашки. А при взгляде на небо ему представлялись другие миры. Где так же, наверное, умеют любить, как он любит свою Машеньку. Потом они до темноты сидели на берегу. Река журчала, обмывая камни у прибрежной косы, а длинная шелковистая трава стлалась по течению. Мелкие рыбешки мельтешили в прозрачной воде.
Природа устроила им праздник. Как каждая заботливая мать, она трепетно оберегала их сердечный союз.
– Николенька, смотри-ка, кувшинка. Одолень-цветок! – вскрикнула Маша. – Он приносит счастье. День-то какой у нас особый сегодня…
И вот тогда он без раздумий кинулся в реку и сорвал любимой приглянувшийся цветок. Его обдало холодом, леденящие струи омута потянули в крутящуюся воронку. В висках застучало молоточками, грудь распирало и давило. Он испугался. Надо назад, к Машеньке, к солнцу. Но омут крутил и вертел его, не отпуская. Он погружался все глубже и глубже…
…Николай Андреевич открыл глаза и увидел серое хмурое небо. Не понимая, где он и что с ним, зажмурился.
– Машенька, где ты, родная? Куда ты пропала?
– Здесь я, Николенька, здесь я, – услышал он ласковый голос жены. – Вместе мы снова в горести и в радости… Теперь навсегда…
Николай Андреевич счастливо улыбался, сжимая остывающими пальцами горсть снега. А Веселый, скуля, прыгал возле него. Он не понимал, что хозяин и хозяйка воссо­единились там, куда их верному псу путь заказан…