От печали до радости

№ 28 (568) Рубрика: В начале было слово

И вновь среди претендентов на литературную премию «В начале было слово» – представительница вологодской глубинки.

Член Союза журналистов России, неоднократный победитель региональных и всероссийских профессиональных конкурсов. С 1996 года – руководитель районного литературного объединения «Северок». Стихи и проза Ольги Кульневской публиковались на страницах областных газет, в краеведческих альманахах «Великий Устюг» и «Звезда Поюжья», литературных журналах «Вологодский лад» и «Врата Сибири». В 2017 году произведения талантливой устюжанки включены в международный сборник детской литературы, куда отобраны рассказы, новеллы и сказки нескольких сотен авторов из одиннадцати стран. 

Два рассказа Ольги Кульневской, которые мы предлагаем вниманию читателей «НВ», – словно крохотные осколки жизни, мимо которых большинство из нас пройдет и не заметит. Но есть люди с зорким и глубоким взглядом на окружающий мир, с обостренным чувством сопереживания. Они даже в этих маленьких, как слеза ребенка, фрагментах увидят не мелочи быта, а философию бытия, не забавную гримасу повседневности, а печали и радости, которыми переполнена любая человеческая судьба.  

Именно к таким людям относится наш сегодняшний автор Ольга Кульневская. 

«Я люблю тебя до слез…»

Иногда ничего не значащая встреча застревает в памяти надолго. Вновь и вновь возвращаешься к ней мысленно, хотя вроде и вспомнить особо нечего… 

Потные и уставшие, мы с приятельницей вылезли из «ГАЗели» на Котласском автовокзале. Маршрутку до Красноборска, куда мы направляемся, в Котласе ждать еще целый час. Солнце нещадно палит,  асфальт пышет удушливым жаром… Уф! 

Устраиваемся тут же – на скамье автобусного павильона с прозрачной крышей. И вдруг слышу справа от себя хрипловатый мужской голос, адресованный невесть кому:

– Вот бы мороженого! И воды!

Оборачиваюсь и вижу колоритного седого мужичка, расположившегося на скамейке недалеко от нас. Он не спеша поднимается с насиженного места и походкой, преисполненной достоинства, идет прямо к нам. 

Затрапезная, вытянутая по бокам кофта, накинутая на ядовито-красную футболку, заношенные брюки неопределенного цвета, стоптанные башмаки. Словом, классический прикид бомжа. Сизый мясистый нос хозяина явно выдает его порочное пристрастие к спиртному. Удивительно контрастирует с этим выразительным образом разве что борода – короткая, широкая и совершенно белая борода бывалого шкипера… 

– Меня зовут дядя Сережа, – степенно говорит дяденька. – Я вам сейчас спою.

От жары у нас нет сил на удивление, и мы обреченно готовимся услышать какую-нибудь какофонию.

Встав перед нами и приняв благородную позу оперного солиста, он картинно разводит в стороны немытые руки и начинает без всякого разогрева:

–  Я люблю-у-у тебя до сле-о-о-оз! Каждый вздо-о-ох, как в первый ра-а-аз…

На диво после первых же звуков его низкого сипловатого голоса, чем-то похожего на незабываемый голос старика Утесова, мы понимаем, что он действительно талантлив. А дядя Сережа, оборвав куплет на самом интересном месте, вдруг переключается на оперу, артистически жестикулируя:

– Фигаро тут, Фигаро там… Фигаро тут, Фигаро там…

Опять не допев, тяжело вздыхает:

– Надо меньше пить. Не в голосе я что-то… 

Я отворачиваюсь в сторону, желая избежать ненужных откровений, и он тут же заводит, не спуская с меня глаз:

 – Хмуриться не надо, Лада, хмуриться не надо, Лада! 

Опять не допев, обращается уже персонально ко мне:

– Ты вошла в мой образ. Я тебя полюбил…

Подруга фыркает от смеха, я тоже улыбаюсь, а дядя Сережа философски поднимает вверх прокуренный желтоватый палец:

– Почему я не учу учеников? Такой талант пропадает из-за бутылки…

– А ты бросай пить, – от нечего делать включается в разговор подруга.
    – Это как же? Как же без опохмела?

 И, уже не слушая нас, снова басовито запевает, выпрямив спину и гордо выпятив бороду:

– Темная ночь, только пули свистят по степи…

Ловлю себя на мысли, что хочу услышать до конца если не всю песню, то хотя бы один куплет: мне нравится, как поет этот странный дядя Сережа. 

А он, словно услышав мои мысли, доверительно смотрит мне в глаза и бормочет:

– О, на каких сценах я пел! За границей выступал!.. 

Почему-то я допускаю, что он говорит правду… 

Вытираю со лба пот, обмахиваюсь носовым платком. А дядю Сережу жара, кажется, совсем не беспокоит. Одернув свою затрапезную кофту, он продолжает:

– Был я на Ваганьковском кладбище на могиле Володи Высоцкого, там же и Андрюша Миронов лежит… А с Саней Серовым я очень хорошо знаком. Я ведь всех артистов знаю, сколько с ними вина выпил…

И опять запевает:

– Я люблю-у-у тебя до сле-о-о-оз!

Снова обрывает себя:

– Ну вот, распелся… Я раньше перед выступлением по два часа распевался…

В это время подходит долгожданная маршрутка. Мы с подругой идем к машине, на прощание помахав дяде Сереже. Тот остается на залитой безжалостным июльским солнцем платформе, смотрит нам вслед. Потом решительно подходит к нашей «ГАЗели», отыскивает взглядом в ее полумраке меня и, снова приняв благородную позу и широко разведя руки, заводит, стоя перед раскрытой настежь дверью:

– Я люблю-у-у тебя до сле-о-о-оз! 

Внимание всех пассажиров заполненного под завязку авто приковано к дяде Сереже. На переднем сиденье совершенно лысый инвалид со странным лицом и с костылем, оглянувшись на меня, тоненько, по-детски смеется. 

Водитель закрывает дверь. Она, утробно бухнув, железной стеной отделяет меня от поющего дяди Сережи. Маршрутка трогается.

– Я полюбил тебя! – кричит дядя Сережа вслед и как-то растерянно разводит руками. 

Смотрю в окно на убегающие назад серые котласские здания, сверкающие раскаленными стеклами окон, и чувствую, как душа моя наполняется непонятной тоской…

Находка

Баба Валя, затеяв с утра уборку и выгнав во двор погулять, чтобы не мешалась, шестилетнюю правнучку Аленку, вдруг нашла на диване что-то странное, похожее на небольшой то ли зуб, то ли клык. Баба Валя потянула покрывало, чтобы вынести на крыльцо и выбить из него пыль, да вот и вытряхнула зуб-клык. 

Она опасливо подцепила странную штуковину узловатыми неуклюжими пальцами, поднесла к глазам: точно зуб. И не человеческий. Ее аж в пот бросило от испуга: откуда он тут? А вдруг на нем черный наговор, вдруг на большую беду эта находка?

Ох ты, ох ты! Что же с ним делать? Она положила зуб на бумажку, бумажку – на комод, раздвинув в стороны стоявшие там безделушки. Рядом аккуратно пристроила маленькую картонную иконку Казанской Богородицы, чтобы находка не могла навредить. Помыла руки, чуть слышно пришептывая: «С чем пришел, с тем и уйди… с чем пришел, с тем и уйди…»

Потом тяжело опустилась на диван и пригорюнилась. Неприятностей хватало и без этого странного зуба. Самый старший внук, Сашка, уже женатый, никак не может найти работу, а жена его Маринка без конца болеет: то аллергия, то простуда, то еще что-то. Намедни вот закашляла, засипела, заразит еще Аленку! А дочь Наталья, Сашкина мать, работу имеет нервную да малодоходную – трудится воспитателем в детском саду. Баба Валя до одури боится, что вдруг какой ребенок упадет с лестницы и убьется, а воспитателю потом отвечай! 

И у самой бабы Вали на днях сердце заболело. Так давило, так ныло – к чему бы? А потом и сон приснился жуткий: будто она умерла и в гробу лежит под белой простынкой… 

От тяжких мыслей разболелась голова. Баба Валя порылась в аптечке, достала таблетку и пошла на кухню. Ухватила на посудной полке над раковиной чашку, да не удержала. Та упала на край мойки и брызнула округ  осколками. Один попал в растопыренную ладонь бабы Вали и задел палец. Вот зуб проклятущий! 

Стукнула входная дверь. «Бабуль, я нагулялась!» – пропела из прихожей Аленка. Но у бабы Вали не было сил даже ответить.

Аленка тем временем подошла к комоду и вдруг обрадованно вскрикнула: «Ой, а я-то обыскалась!» 

Баба Валя подняла голову. Аленка счастливо трясла рукой, а в пальцах ее был зажат… зуб. «Это же ушко от моего любимого фарфорового зайчика. Оно откололось, а я не нашла!»

Баба Валя почувствовала, что в руках и ногах снова появилась сила, что сердце отпустило и голова почти не болит. Она сердито сплюнула через левое плечо и пошла на крыльцо с пыльным покрывалом.