«Пестерь» в переводе на арабский

№ 34 (574) Рубрика: В начале было слово

Чтобы представить почтеннейшей публике такого мастера слова, как Наталья Мелёхина, надо быть сопоставимым с ней по таланту литературным критиком. Не ощущая в себе подобного дара, будем лаконичны, предоставив оценки и выводы самим читателям.

Итак, сегодняшний герой нашей рубрики «В начале было слово» – вологжанка Наталья Мелёхина. Несмотря на молодость за последние годы эта хрупкая девушка решительно утвердилась на вологодском литературном Олимпе. Лауреат целого ряда творческих конкурсов (включая Международный Волошинский конкурс), автор публикаций в «толстых» литературных журналах «Знамя», «Октябрь», «Дружба народов», «Сибирские огни», «Север», «Вологодский лад» и др., автор пяти книг прозы и публицистики, часть из которых переведена на китайский и арабский языки – неплохо для начала, не правда ли?
Нет-нет, мы не преувеличиваем – именно для начала! Для сегодняшней литературы возрастной формат «слегка за тридцать», в котором счастливо пребывает Наталья Мелёхина, – это даже не молодость, это ближе к детству. Особенно если вывести за скобки понятия ЛИТЕРАТУРА бесчисленных графоманов, начинающих «творить» еще в ясельной группе детского сада.
Но дело не только в возрасте. Творческая репродуктивность НМ, которая ежегодно издает не менее одной добротной книги, говорит сама за себя: лучшее в творчестве Натальи Мелёхиной, без сомнения, еще впереди…

Пестерь-невидимка

Когда идешь в лес по грибы, никогда не знаешь, куда выведут тебя тропы, проложенные дважды: первый раз мы проходим их по земле, а второй раз – путешествуем по картам нашей памяти. Вместе с другом детства Женькой мы ищем белые грибы в ельнике за деревней. Нам знакомы эти места так, что даже на ощупь мы опознаем не то что каждое деревце, но и каждую былинку, потому что эти травы, этот мох, эти ели росли вместе с нами. Кажется, и они тоже узнают нас по шагам, по запаху, по прикосновениям наших рук к зеленым лапам. И сам этот жест – будто спрятавшая когти-колючки лапа прижимается к ладони – так похож на рукопожатие.
Даже будучи еще совсем малышами, мы с Женькой множество раз бывали в этом ельнике с нашими отцами, ныне покойными: с моим папой Мишей, с его папой Толей. Лес и река – колыбель нашей дружбы, переданной по наследству как некое сокровище. И, будто записанные на пленку, и сейчас звучат в моей голове отцовские голоса:
– Хочешь напиться, а воды нет, так можно пить и прямо из лужи, но выбирай самую чистую, проточную. Вот сухой стебель дягиля – вот смотри! – между коленцами срежешь его, и здесь у дягиля есть перегородка, перепонка из мякоти. Надо в ней ножом дырочки сделать, будет как дуршлаг, чтоб макароны откидывать. Вот и фильтр: мусор из лужи не пропустит. Через трубочку такую и пить можно. Пейте, робяты! Пейте! 
И «робяты» (так по-вологодски звал нас дядя Толя), и «ребята» (отец мой – родом с Кавказа, он никогда не окал) охотно пили лесные коктейли из луж на дороге, ведущей к вырубке. И была вода из них слаще лимонада, ароматнее и прохладнее, чем «Тархун» со льдом.
В нынешний дождливый год этот старый тракторный путь больше напоминает реку. И пахнет рядом с ним так же – водой и илом, но вырубки больше нет: на ее месте – новый лес. Тянутся ввысь молодые и тощие, но дерзкие деревья, жаждущие солнца и ветра без меры, жадно сосущие молоко земли через жилы своих корней.
– Ну а если, ребята, заблудились в лесу, и с собой компаса нет, и день пасмурный, то ищите реку, ручей, дорогу, линию электропередачи. Идите вдоль – они всегда к жилью выведут! Друг с другом не разлучайтесь, реку или ручей не переходите, а то еще сильнее заблудитесь. Коли переночевать в лесу придется, то помните – на земле не спят. Ставьте лежанку, на нее – настил, и лучше под навесом, а напротив – костер.
О, сколько этих отцовских советов: по одному придется на каждый наш шаг по земле, и в запасе еще целый заплечный пестерь останется. Кажется, хотели наши отцы от всего уберечь, от всего сохранить, предостеречь, предупредить…
– «Спаси и сохрани!» – как в лес идешь, так скажи да на образа перекрестись. В лесу не всему человек хозяин, порой не все мы там можем понять, объяснить. В лесу мы гости, да порой непрошеные. Идешь хоть и на час, а спички с собой возьми, в пакет целлофановый заверни, нож, воды бутылочку да хлеба кусок с солью. Ноша невелика, да свой груз не тянет.
Пестерь с советами за моею спиной – груз невесомый, невидимый, неосязаемый, но сутулятся под ним плечи, совсем как у моего отца от прожитых лет. Иду я ельником, в одном кармане – горбушка с солью, в другом – спички, есть с собой и нож, и вода из колодца, и полным-полно уже грибов в ведре. Срезает друг мой Женька последнего белого, щелкает по тугой шляпке пальцем, и слова моего отца слышу я из его уст:
– Эх, хорош охлопуздик! Звенит, как репка!
Так всегда папа мой говорил про особо крепкий гриб, и фразы эти достались нам с Женькой по наследству.
– Красота-то какая, красотищ-щ-ща! – вторю я словами дяди Толи.
И, заглянув в ведро, говорит мне Женька:
– Пойдем домой, Михална!
И как ответ на пароль:
– Пойдем, Анатольич!

Русская дорога

Недавно была в командировке в Бабаевском районе. Почему-то именно там, на отрезке от Лентьева до Бабаева, особенно остро осознаешь, что русская дорога – это не просто путевая артерия, это состояние души и ума.
Смотришь в окно на ели и сосны, покрытые снегом, на реки, скованные льдом или все еще тщетно борющиеся за свободу течения, на угасающие искорки-оконца деревушек и на зарево-пожарище городов, и такая тоска берет за сердце! Неизбывная, генетически заданная константа. Начало начал. Точка отсчета для русского характера. И вспоминаются все ушедшие, любимые, родные… И ныне живущие, ждущие дома. И те, кто обидел, и те, кто обижен. И все, что не сделал, и все, что так и не успеешь сделать до завершения пути. И вот то ли помолиться прямо на дорожные иконки над приборной доской – Матушке Богородице, Спасителю да Николаю Угоднику. То ли спеть длинную протяжную песню, и чтоб обязательно было в ней про ямщика…
Откуда все это берется? Из какой памяти рассудка или сердца? Какие в наши дни ямщики?! В наши дни – гаишники, дальнобойщики, таксисты, девушки известной профессии, придорожные «кафешки» с дрянным кофе и прогорклыми сосисками в тесте, продуваемые всеми ветрами остановки для рейсовых автобусов. Эти вечно пустующие остановочные павильоны. И невольно задаешься вопросом: а есть ли здесь люди? Живут ли они здесь? Кого тут возит рейсовый автобус? Кто-то же оставил эту наскальную роспись!
И поют здесь и сейчас совсем другие песни, и называют их почему-то «шансон». Однако «Новая Ладога» – это не Монмартр. Кафе «У Васильича» не сможет эволюционировать в «Мулен Руж», и именно поэтому исполняет так называемый «шансон» не Шарль Азнавур или Эдит Пиаф, а какой-нибудь Лёха Магаданский.
Время меняет персонажей на обочинах русских дорог, меняет даже смысл названий. И вот «Новая Ладога» – изначально «дорога жизни» – получает в народе название «дорога смерти» за огромное количество происходящих здесь ДТП. Но есть нечто неизменное, нечто, что спит где-то глубоко внутри, словно задремав от монотонного шума мотора или звона колокольчиков под дугой. И вот – кочка, ухаб, резкая вспышка фар на «встречке», визг тормозов! И оживает, и колется, и ворочается, и больно жжет, и давит неизбывной тоской.
И вот тогда хочется немедленно спеть и про ямщика, и про длинные версты, и про отче Николая, и про дом родимый. И ничего больше не надо, ничего! И ничто не важно уже, только бы длилась эта бесконечная дорога и бескрайняя родина за окном. И снег чтоб летел с неба, и сталкивались поля с линией горизонта в ежедневном, обыденном и лишь иногда кровавом ДТП заката.