По ту сторону боли

№ 08 (590) Рубрика: Житейская история

Жизнь – самый лучший сказитель. Истории, которые невозможно придумать, случаются в ней каждый день.

Анне Ивановне (все имена и фамилии изменены. – Прим. ред.) пятьдесят четыре года. Всего пятьдесят четыре, но она не хочет жить дальше. Нет, она не собирается накладывать на себя руки, хотя признается, что думала о суициде. Просто поняла, что никогда не сможет лишить себя жизни. Она светится от радости, что совсем скоро бог заберет ее к себе без всяких усилий с ее стороны. Анна Ивановна неизлечимо больна, и болезнь свою считает благословением небес с той самой минуты, как про нее узнала. Узнала и категорически отказалась от лечения.

Жизнь на алтарь
Своего сына Илюшеньку она вырастила одна. Так уж получилось, что муж ушел из семьи, когда ребенку было всего три года, и хотя в молодости Анна Ивановна была очень хороша собой и желающие жениться на «женщине с ребенком» находились, причем не единожды, она от нового брака всегда отказывалась. Не хотела, чтобы ненаглядного сыночка воспитывал неродной отец. Это в ухажерах все добрые и внимательные, а потом, бог его знает, как сложится. Да и общие дети появятся, значит, Илюша будет чувствовать себя обделенным.
Цель – сделать все, чтобы сын ничем обделен не был, – оказалась поставленной четко и выполнялась безукоризненно. Две женщины – мама и бабушка – следили за здоровым питанием, регулярным выполнением уроков, посещением кружков и спортивных секций. Мальчик рос здоровеньким, всесторонне развитым, залюбленным и избалованным сверх всякой меры.
Несмотря на то, что жили небогато (откуда богатство в семье двух учительниц), на ужин Илюше всегда готовились сразу три гарнира – картошка, гречка и макароны.
«Зачем?» – удивлялись приходящие к Анне Ивановне подруги. «Ну я же не знаю заранее, что он захочет», – с искренним недоумением отвечала та. «Ты спроси сначала, а потом вари», – пытались усовершенствовать процесс подруги. «Так пока варится, он же может передумать», – она улыбалась и качала головой, удивляясь, как можно не понимать таких простых вещей.
Илюшеньке в это время было пять лет, в семь он с азартом поливал прохожих с балкона водой из подключенного к крану дачного шланга, в десять с упоением истязал пойманных во дворе бродячих кошек, а в двенадцать вылил на голову посмевшему поспорить с ним однокласснику бутылку канцелярского клея, из-за чего того пришлось побрить наголо.
«Ребенок познает мир и осознает свое место в нем», – со светлой улыбкой отвечала на все претензии к ее мальчику Анна Ивановна.
В институт Илюшенька поступил, но после первого же курса бросил. В армию его не забрали по причине хрупкости здоровья: перенесенная в детстве ангина дала осложнение на сердце. И если в детстве этот аспект пугал Анну Ивановну чуть ли не до обморока, то в юности оказался преимуществом. Тягот армейской службы Илья, а вместе с ним и Анна Ивановна с бабушкой не перенесли бы.
Работать мальчик не хотел, потому что повсюду оказывались идиоты-начальники, «предъявляющие к ребенку завышенные требования». Его же собственные аппетиты росли как на дрожжах, никак не коррелируя с материнской зарплатой и бабушкиной пенсией. В шестнадцать лет Илюше понадобился первый айфон, в восемнадцать, пусть подержанная, но собственная машина, а в двадцать он в первый раз попробовал наркотики.

Свой/чужой
Битву с наркотиками Анна Ивановна выиграла, но пленных на этой войне точно не брали. Сколько на это ушло слез, денег и снова слез, она вспоминать не любит. Говорит только, что «вытаскивала» сына из дурмана три года, да еще, что во время войны не выдержала и умерла ее мама. Просто однажды не проснулась утром, не выдержало сердце.
В трехкомнатной хрущевке они с Илюшей остались вдвоем – измотанная борьбой, но не сдавшаяся Анна Ивановна и выздоровевший, но озлобившийся сын, смотрящий на мать волком. Было это восемь лет назад, и тогда Анна Ивановна свято верила в то, что худшее в их жизни позади, а озлобленность пройдет. Отпустит.
Особые надежды она возлагала на то, что мальчик женится. Анна Ивановна была бы рада любой невестке, лишь бы сыночка ее любила, да к свекрови относилась пусть не с любовью, но с уважением. А там, глядишь, и внуки пойдут, все ее сердцу отрада. Но жениться Илья не спешил.
Мать, конечно, знала, что женщины в его жизни есть. Иногда кто-то из них уединялся с Ильей в его комнате, иногда сын не приходил ночевать, впрочем, даже не утруждая себя сообщением, что у него все в порядке. Анна Ивановна молчала, хотя и волновалась. Она уже поняла, что от высказанных вслух, нет, не претензий, а хотя бы робких жалоб сын звереет окончательно. Начинает орать, теряя лицо. От его крика Анна Ивановна всегда сжималась в комок, вспоминая, каким милым ангелоподобным был ее мальчик в детстве.
Уши закладывало от крика, но в глазах стояло не искаженное ненавистью лицо со вздутыми жилами на лбу, а милое детское личико с распахнутыми миру голубыми глазенками.
«Может, у тебя где-то внебрачный ребенок растет? – как-то робко спросила она. – Так ты скажи, я любому внуку буду рада».
«Ты что, совсем сбрендила на старости лет? – спросил Илья у пятидесятилетней матери. На тот момент он еще с ней разговаривал. – Что я идиот, спиногрызов плодить? Да ни одна шалава никогда от меня не понесет и потом шантажировать меня этим не сможет».
Анне Ивановне оставалось только радоваться, что сын все-таки нашел какую-то работу. Денег он ей, правда, не давал ни копейки, но куда-то уходил утром и приходил вечером, нескоро поев на кухне и запираясь затем в своей комнате. Он смотрел телевизор, сидел в интернете, иногда уходил на свидания и разговаривал с матерью все меньше и меньше. «Доброе утро» и «Спокойной ночи», скажи он их, были бы матери слаще сахарной ваты, но он ее не баловал даже такой малостью. И все-таки сейчас она понимает, как хорошо они жили тогда, всего два года назад.
Одиночество вдвоем
«Все началось с того, что я робко попросила, не может ли он давать мне хоть немного денег на продукты, – рассказывает женщина, роняя слезы. – Цены-то тогда резко подскочили, и коммуналка выросла, а зарплаты за ними не поспевали. А я же всегда старалась, чтобы продукты были только свежие. Илюша два дня подряд одно и то же никогда не ел, с самого детства. Смешно так говорил, что на второй день курица начинает пахнуть курицей. Я у него допытывалась, а в первый день она чем пахнет, но он не отвечал никогда».
Просьба о деньгах вызвала у Ильи ярость. Он был убежден, что мать только что попрекнула его куском, а потому заявил, что больше не собирается принимать от нее жалкие подачки. На следующий день холодильник из кухни «переехал» в его комнату, а спустя еще неделю в квартире и вовсе состоялось «великое переселение народов». Матери Илья отвел свою бывшую комнату – единственную изолированную в их хрущевке, в которую можно было шагнуть прямо из коридора. Гостиная и вторая спальня теперь оказались в его безраздельном пользовании, а для того, чтобы «старая ведьма» не думала ступать на его территорию, в дверь бывшей гостиной Илья врезал замок.
Приготовленную матерью еду Илья теперь демонстративно не ел, и она, пару раз вылив полные кастрюли супа, постепенно приучилась готовить только на себя. Сам сын питался пиццей, готовыми салатами из кулинарии или приносил какую-то снедь от своих дам сердца. Анна Ивановна переживала, что мальчик испортит себе желудок, но молчала. Потому что он демонстративно молчал тоже.
Затем она узнала, что сын разделил лицевые счета.
«Да зачем же, Илюша, – жалобно спросила она. – Ты теперь не питаешься, мне зарплаты моей вполне хватает на себя одну, уж коммуналку-то я могу и в полном размере платить, а тебе все легче». Он с ненавистью посмотрел на нее и ничего не ответил. А спустя еще два месяца сын продал свою часть квартиры, в одночасье превратившейся в коммуналку.
Теперь в двух комнатах жила сильно пьющая семья. Двое детей, громко топоча, бегали по общему коридору, унитаз в туалете стоял вечно несмытым, на полочке в ванной валялись щетки с отвратительными чужими клоками волос, в раковине на кухне громоздилась чужая немытая посуда. Соседи либо пили, либо орали друг на друга, либо вместе на детей, либо снова пили. Из шкафа в прихожей пропала вовремя не убранная в свою комнату старенькая шубка, замок на комнатной двери, который пришлось врезать, регулярно оказывался отжатым. У Анны Ивановны пропадали деньги и вещи. Но самым страшным было то, что купивший в ипотеку новую однокомнатную квартиру Илья съехал от матери и категорически отказывался с ней встречаться.
«Ты мне до смерти надоела, – сказал он, собирая вещи. – Даже видеть твою поношенную рожу не могу. Надеюсь, что скоро сдохнешь». Он даже не знал тогда, насколько был близок к истине.

Подписаться на смерть
Плохое самочувствие для Анны Ивановны стало уже привычным. От слабости кружилась голова, иногда она падала в обморок, да еще замучила тянущая, практически не проходящая днем и обостряющаяся по ночам боль в животе. К врачам женщина не обращалась. Зачем? Для чего? Когда ее, исхудавшую на пятнадцать килограммов, силой отвела в поликлинику подруга, оказалось, что процесс уже запущен.
«Лечить будет сложно, – честно сказал доктор в онкодиспансере, – но надо пытаться. Тут многое зависит не столько от нас, сколько от пациента».
Анна Ивановна представила, через что ей придется пройти: через операцию и восстановление после нее, химио­терапию, от которой будет мучительно рвать и вылезут все волосы. Она представила, как лежит, обессиленная в собственной кровати, не в силах дойти до туалета, и некому вымыть таз со рвотой, и некому сварить куриный бульон или хотя бы морс. Перспектива ужаснула, и от лечения она категорически отказалась.
«Если не лечиться, шансов нет», – предупредил ее врач.
«Сколько?» – спросила она.
«Полгода, максимум год», – ответил он, и Анна Ивановна посветлела лицом.
Всего полгода – и все ее мучения закончатся. Нет, ни за что на свете она не стала бы продлевать свою жизнь и мучения вместе с ней на более долгий срок. Если господь будет милостив, то он заберет ее как можно раньше. Вдруг врач ошибся и ей осталось потерпеть гораздо меньше, чем полгода.
Анна Ивановна подписала все необходимые бумаги о том, что она отказывается от лечения и уведомлена о последствиях своего отказа, и ушла домой. Пока она еще находит в себе силы продолжать вести уроки. До конца учебного года осталось все-то два с половиной месяца. Она выпустит свой класс и сможет уйти незаметно. Так, чтобы у директора школы еще осталось время найти ей замену.
Беспокоит ее только то, что оставшуюся в наследство комнату в хрущевке-коммуналке ее Илюше будет трудно продать. «Дурачок, подождал бы немного, и вся трехкомнатная квартира ему бы досталась. А так, кто ж захочет комнату купить. Да и дешево это выйдет», – искренне переживает она.
Я задаю идиотский вопрос, не боится ли она смерти, и Анна Ивановна смотрит на меня, как на несмышленую дурочку. «Бояться надо жизни, – тихо говорит она. – Вы знаете, деточка, говорят, что, когда человек умирает, он в последний момент видит перед глазами лицо самого любимого человека в своей жизни. Так вот я жду – не дождусь этого момента, потому что знаю, что только так смогу увидеть Илюшеньку еще раз».
Алиса Веденеева