Светлана, дарящая свет

№ 31 (571) Рубрика: В начале было слово

Светлана Владимировна Дурягина –учитель русского языка и литературы, руководитель Чагодощенского литературного объединения «Полевые цветы», претендент на областную литературную премию «В начале было слово».

Светлана – закаленный боец литературного фронта. Она автор сборников поэзии и прозы «Полевые цветы», «Обелиск», «Пробный шар», организатор районного фестиваля детского литературного творчества, который уже отметил свой 15-летний юбилей. Произведения Дурягиной неоднократно публиковались в районной и областной печати.
Нет смысла в очередной раз повторять, что вологодская провинция щедра талантами – это хорошо известно. Но талант Светланы Дурягиной имеет отличительное свойство: он преисполнен надежды. Даже в самом тяжелом, порой почти невыносимом жизненном материале эта красивая женщина с лучистыми глазами непременно увидит отблески света в конце тоннеля.
Это похоже на эффект человеческих слез, которые рождены страданием, но загадочным образом приносят облегчение…

Оловянная ложка

Иннокентий – малец-десятилетка, очень худой, но жилистый, с вечно босыми ногами, покрытыми цыпками, заросший густыми русыми волосами, из-под которых поблескивали плутоватые серые глаза. Мать звала его Кенькой. Он был старшим из четверых сыновей комиссара Ивана Соловьева, умершего от недолеченной раны через год после окончания Великой Отечественной войны.
Иннокентием мальчишку называл отец, суровый молчаливый человек, всегда одетый в военную форму, пропахшую табаком. Сын тяжело переживал смерть отца. Он очень гордился им, боевым офицером, вернувшимся с войны целым и невредимым, вся грудь в орденах. А у других отцы или погибли, или вернулись искалеченными. Но война догнала и его батю, сделав сиротами четверых пацанов. И теперь Кенька завидовал тем, у кого были отцы, пусть и инвалиды.
От отца Кеньке досталась на память солдатская оловянная ложка с выцарапанными на ручке фамилией и именем владельца. Кенька провертел в ручке дырку, продел в нее веревочку и повесил ложку на шею, чтоб никуда не делась, как потерялись награды отца, которыми играли младшие братья. Этой ложкой не раз малец получал по лбу за смешки во время обеда. В семье было принято есть всем вместе – хлебали щи из большой глиняной миски. Ложку следовало запускать в щи по старшинству. Хулиганистый и прожорливый шестилетний брат Мишка исподтишка специально строил Кеньке уморительные рожи. Тот не мог удержаться от смеха и тут же получал от отца тяжелой ложкой по лбу. Пока Кенька щупал шишку и горестно шмыгал носом, Мишка успевал дважды сходить за щами. Теперь оловянная карательница была у Кеньки, который ждал удобного случая применить ее к находчивому Мишке. Но брат стал осмотрительнее, понимая, что отныне Кенька – главный мужик в доме и шутить с ним за обедом себе дороже.
Обычно Кенька играл с сыновьями соседки тетки Матрены. В деревне говорили, что ее муж когда-то вырыл в собственном огороде чугун с царскими деньгами, за что и получил прозвище Чугунчик. Что он с этими деньгами сделал, Кенька не знал, но однажды увидел в руках своего приятеля Кольки Чугунчика медный царский пятак. Он использовал его в качестве биты при игре в чику. Мать позвала зачем-то Кольку домой, и он убежал, забыв взять монету, а Кенька подобрал ее с земли и положил в карман. Пятак был тяжелый, с выбитым царским гербом с одной стороны, дубовыми и лавровыми листьями и циф-­
рой 5 – с другой. Дома Кенька потер монету о старый мамкин валенок, и медный пятак засиял, как золотой. Кенька почувствовал себя неимоверно богатым. На следующий день мать застала его за любованием этим сокровищем.
– Где взял? – строго спросила она.
– Колька дал поиграть, – слегка смутившись, соврал Кенька.
Мать пристально посмотрела ему в глаза, потом зажала его голову между своих колен и выпорола отцовским ремнем так, что Кенька на следующий день ел стоя. Потом сказала:
– Отнеси тетке Матрене и прощения попроси, что взял. Никогда больше так не делай – чужого не бери!
Матрена, увидев, как Кенька еле ковыляет, поняла, что мало ему не досталось. Она пришла к матери и укорила ее:
– Что ж ты, Людмила, парня так отходила за медный-то пятак?
Мать спокойно ей ответила:
– У меня ведь их четверо, парней-то. Где ж я денег наберусь, Матрена, чтобы потом передачи им в тюрьму носить?
Она с утра до ночи работала в колхозе, но прокормить ораву растущих мальчишек все равно не могла: на трудодни давали так мало продуктов, что голод стал в конце концов просто невыносимым. Младший брат Валерка, родившийся уже после смерти отца, орал день и ночь, успокоить его можно было, лишь сунув в рот завернутый в марлю нажеванный хлеб. А хлеба-то и не было. И тогда Кенька тайком стал попрошайничать. Но однажды учительница начальной школы сообщила матери при встрече, что ее старшенький давно не посещает занятий. Мать решила выяснить, почему.
Кенька, дойдя до школы, уже привычно не пошел в класс вслед за учительницей, а проворно шмыгнул в кусты возле учебного здания, достал из сумки, сшитой из старой материнской юбки, учебники и спрятал под ворох листьев. Потом, приплясывая босыми ногами по покрытой инеем земле, помчался в соседнюю деревню: вчера там был престольный праздник. Чутье не подвело мальца – ему подали несколько кусков испеченного на праздник хлеба. Обратно он летел стрелой, предвкушая, как они с братьями будут его есть. Когда Кенька заметил идущую навстречу мать, прятаться было поздно. Она ловко ухватила Кеньку за ухо и грозно спросила:
– Куда это ты разбежался в другую сторону от школы? А что в торбе? Где учебники? – она пошарила рукой в сумке и заревела. – Кусочничаешь? Побираешься? Нас с батькой позоришь? А кто за тебя учиться будет?
Кенька не выносил, когда мать плакала, и сам захлюпал носом:
– Мама, я не буду больше учиться. Читать-писать меня научили – и хватит! Я в колхозе работать хочу, трудодни получать, а то шибко голодно нам. Ты сама скоро с голодухи помрешь, и молока у тебя нет. Чем Валерку кормить?
Мать отерла головным платком мокрое от слез лицо и сказала:
– Ладно. Завтра пойдем в правление. Конюху помощник нужен. Может, председатель согласится тебя оформить.
Мать в деревне прозвали Комиссарихой. Может, потому, что вышла замуж за военного комиссара, а может, за крепкий мужицкий характер. Она добилась, чтобы 10-летнего Кеньку приняли на работу. Он раздавал корм лошадям, таскал большими ведрами воду в поилки, возил сено и дрова – делал любую работу, которую поручали. Страшно уставал и иногда засыпал прямо в лошадином стойле.
Однажды ночью во время грозы испуганная громом лошадь начала метаться по стойлу и наступила спящему Кеньке на голову. Прибежавший в конюшню конюх увидел на подстилке мальца с раздавленной головой и оловянной ложкой на веревочке вместо креста, вывалившейся из-за ворота рубахи.
Он отвез его в соседнее село, где была большая больница. Там старый доктор Гулынин собрал голову Кеньки по кускам и вернул его к жизни, но после операции малец перестал говорить. Мать готова была забрать его из больницы и таким, сокрушаясь в душе, что сын теперь инвалид. Но доктор не торопился выписывать Кеньку: он думал над тем, как вернуть ему речь. И придумал.
Однажды после обхода он пригласил к себе в кабинет санитарку, которая ухаживала за Кенькой после операции, и спросил:
– Было что-нибудь такое, о чем он вспоминал?
Санитарка припомнила, что малец сильно волновался, когда пришел в себя и не обнаружил на шее ложку на веревочке, которую сняли, готовя его к операции. Успокоился только тогда, когда ему ее вернули. Доктор тут же приказал ее изъять незаметно для пациента и вернуть только после того как он разрешит.
– Парнишке нужно потрясение какое-то, чтобы он заговорил, – сказал врач.
Санитарке пришлось под покровом ночи пробраться в палату и похитить из тумбочки Кенькино сокровище. Наутро он перерыл все тумбочки в палате, заглянул под каждую кровать и, не найдя пропажи, бурно разрыдался. Вызванный к нему доктор старательно делал вид, что ничего не понимает. И только после того как багровый от натуги малец промычал:
– Л-л-лож-к-ку м-м-мою ук-к-кра-али! – доктор радостно похлопал пациента по спине и велел санитарке вернуть похищенное.
Постепенно, с годами, заикание у Кеньки почти совсем прошло, а солдатская ложка его отца, ставшая семейной реликвией, до сих пор хранится в серванте Соловьева Иннокентия Ивановича, прожившего большую и трудную жизнь.