Я - солдат

Прерванная радость

Человек пишет с войны, как с тяжелой, но обычной работы, — именно такое впечатление остается от переписки вологжанина Николая Федоровича Белова с супругой Лидией. Николай — уроженец Верховажья, был призван в армию на 2-й день войны и отправлен на краткосрочные офицерские курсы. В ноябре попал на фронт и сразу повел в атаку стрелковую роту. Впоследствии дослужился до подполковника, в числе его наград — три ордена Отечественной войны 1-й степени, ордена Красной Звезды и Александра Невского, медаль «За отвагу».

С Лидией дома остались двое сыновей, незадолго до окончания войны супруги строили планы на будущее, которым не суждено было сбыться. Подполковник Белов не дожил до Победы всего четыре дня — он погиб 5 мая 1945 года в возрасте 32 лет.

Письмо Николая Белова домой, 17 июня 1942 г.:

Здравствуй, Лидочка!

Получил твое письмо. Почта работает замечательно, письма идут необычайно быстро. Это хорошо. Письму необычайно рад, правда, два дня тому назад я получил еще два твоих письма. Я был обеспокоен болезнью Володика и Виталия, что с ними? За ними нужны глаза, особенно за Володиком, он ведь уже большой. Я представляю, что тебе сейчас немало от них достается и сочетать большую работу с маленькими крошками, безусловно, трудно, тут, естественно, «жирок спустишь», как ты говоришь, но ничего не поделаешь. Твое дело сейчас — как можно лучше их воспитывать, а мое дело — как можно лучше бить фашистов. Так ведь?

Письмо Николая домой, 7 июля 1942 г.:

У меня опять начинаются мытарства. 29/VI был в одной переделке, каким-то чудом остался жив... Сейчас временно нахожусь в полевом госпитале около Липецка. Ранения небольшие, но дней 20 в общей сложности придется пробыть в нем. Лидочка, я как только оторвался от фронта, опять начинаю хандрить. Страшная скука, даже любимое занятие в мирное время и то не идет в голову, несколько книг лежит рядом, но читать не могу...

Лидочка, милая, твою фотокарточку я потерял. Чертовски обидно остаться опять без личных вещей, они затерялись где-то в обозе. Всего больше жаль, конечно, твоей фотографии. Карточка Володика уцелела, я как предвидел накануне боя — положил ее в левый карман гимнастерки.

Письмо Николая домой, 7 августа 1942 г.:

…Я понимаю тебя, ты хочешь знать точно, подвергаю ли я себя опасности. Об этом, Лидочка, не стоит, конечно, говорить. Что за война, черт возьми, если люди не стали б подвергать себя опасности.

Да, Лидочка, ты просила написать еще, за что меня наградили, все я тебе сейчас не могу написать, только, что за один удачно проведенный бой. Задачу, которая стояла перед моим подразделением, я выполнил, говорят, неплохо, вот и все. Насчет здоровья не беспокойся. Раны на голове зажили.

Письмо Николая домой, 30 ноября 1942 г.:

Я живу без особых изменений, работаю так же много, как раньше, пока что получается все хорошо. Ты меня можешь опять поздравить, мне присвоили очередное военное звание — «капитан». Как видишь, все быстро изменяется, давно ли я был еще лейтенант...

От Шуры (Александра Белова, сестра Николая, впоследствии погибла на фронте. — Прим. ред.) получил недавно письмо, но она его так законспирировала, что я даже ничего не понял, где она и что делает. Но видно, что обстановка и среда настолько новы, что внутренне она страшно все переживает. Пишет, что уже навоевалась, и так хорошо было дома, что, пожалуй, не прочь бы скорей обратно. Спрашивает у меня, когда кончится война. Я долго смеялся и написал, что еще очень мало воевала, чтобы задавать такие вопросы. Пусть посмотрит хоть, как люди воюют.

Лида, милая, завтра в 9.00 исполнится ровно год, как я на фронте. Как сейчас, представляю обстоятельства, при которых я прибыл на передовую. Получил роту и через два дня ходил в бой. Сейчас уже все это слишком обычно и привычно. А первый раз все это было, как в тумане, — осмыслить обстоятельно невозможно.

Видишь, как сильно стукнули фрицев, они уже жалуются на мороз, а как эти черти будут в настоящие морозы? Ветер с востока дует не только холодный, но и со свинцовым дождем. Разобьем немцев и заживем со всей широтой русской натуры, а разобьем их скоро. Они уже драпают, и солидно...

Письмо Николая домой, 18 августа 1944 г.:

Я только что получил твое письмо с уведомлением о гибели Юрика (брат Лидии Беловой. — Прим. ред.). Я понимаю, какая это большая потеря для наших стариков. Потерять Юрика — это слишком много. Для них жизнь без Юрика слишком тяжелая... Война пожирает все лучшее. Ну что ж, за Юрика еще посчитаемся. Основная расплата будет в их логове, там, в Германии.

Лидочка, милая, как вы с крошками живете? Напиши обстоятельно, как готовишься к зиме. Меня беспокоит, что у вас нет зимней одежды и обуви — как с этим?

Письмо Лидии Беловой мужу, 25 марта 1945 г.:

Милый Кольча! Представляю, насколько вы устали от вечной спешки и таких боев. Вот сегодня передали по радио, сколько вы захватили одних машин, так мне кажется, что для каждого солдата хватит по одной. Одним словом, что-то грандиозное. Вы все это завоевывали собственными руками...

Пару слов о жизни. Все живем без особых изменений, сыновья растут. Володя стал совсем как большой, разговаривает как взрослый, дает иногда умные советы. В деревне старики живут пока тоже хорошо. Я к ним хожу очень редко, потому что времени нет, да и устаю страшно...

Письмо Лидии мужу, 2 апреля 1945 г.:

Милый Кольча! Сегодня я ждала твоего письма, но вот не получила, чувствую, что у тебя нет времени написать. Ты это время был занят до предела, тем не менее, я упорно жду твоих писем. Я теперь не знаю твоего местоположения точно. Сейчас, откровенно говоря, у меня основная забота, где ты и что с тобой, как твое здоровье. Это главное... За нас, Кольча, не беспокойся. Сыновья здоровы, чувствуют себя прекрасно...

Письмо Лидии мужу, в тот же день:

Сегодня совершенно не могу работать, решила еще написать письмо, хотя этим успокою себя. Твое письмо получу, наверное, только со следующей почтой. Хочется скорей узнать, как ты живешь и что нового в твоей жизни. Я так много думаю о тебе, что снишься каждую ночь.

Наши сыновья сейчас только и знают игры, что поехать к папе. Я по-прежнему никуда не хожу — или на работе, или дома, вечерами стараюсь больше отдыхать. По моему предположению, на этот раз родится дочь (осенью 1944 года Николай был в отпуске после ранения, дочка появится на свет уже после его смерти, 3 июня 1945 года. — Прим. ред.), единственное мое желание, чтобы родилась в тебя. Имя ты напишешь. Я хочу, чтобы ты сказал свое. Все пойдет своим чередом, когда ты возвратишься, а сейчас, конечно, трудновато, да, собственно, нечего говорить — ты имеешь понятие обо всем...

Из последнего письма Николая домой, 3 мая 1945 г.:

...за четыре года войны мы, конечно, очень изменились, но я совершенно уверен, что по-настоящему любить жизнь и понимать ее стал только в результате войны. Жить мы будем полной и хорошей жизнью, только бы скорее вбить последний гвоздь в гроб фашистской Германии. Развязка всему, конечно, очень близка...


С «Лейкой» и с блокнотом

Совершенно другой взгляд на войну у вологодского журналиста Андрея Иванова (1919-1943). За год до Великой Отечественной он познакомился с будущей женой – Аделаидой Сафиулиной. Из Вологды Андрея Борисовича призвали на фронт.

Он был военкором газеты «Красный сапер» и погиб в бою в ноябре 1943-го.

Письма жене Аде (Ласе, как называл ее Андрей) и сыну Дмитрию, а также дневники журналиста были найдены в начале 1990-х годов вологодским коллекционером Геннадием Белинским. В них – и надежда, и любовь, и разочарование положением дел на фронте, и даже вольнодумные, рискованные, по меркам того времени, высказывания.

Письмо домой, 1 июля 1942 г. (вскоре после призыва):

Я еще не могу свыкнуться со своим положением, хотя свыкаться нужно. Изнывать бестолково глупо. Лучше заразиться как следует терпением и готовиться к встрече. Мы будем жить с тобой, Ласа, мы должны с тобой жить. Ведь мы еще с тобой не жили, не видели жизни, не чувствовали и не вдыхали ее всей душой, прошли мимо многого интересного, значительного, не оценивали как следует каждый день, каждый час нашего существования. Мало у нас было хорошего, да и его мы растранжирили, измельчили, не попользовали его вполне...

Мы еще и не представляем, но только чувствуем, какой красочной, богатой, интересной будет жизнь, как хорошо будут жить наши дети, наш Димка. Ради этой жизни можно перенести все лишения и невзгоды. Будем терпеливее, Ласочек. Придет счастливая пора и все воздастся нам с лихвою. Я верю Сталину, верю в то, что Сталин сказал, – 42-й год будет решающим в разгроме врага.

Дневник. 7 июля 1942 г.:

Судьба опять кинула далеко в сторону. Уже две недели, как я в части. Вологда, захудалая и родная, опять далеко. Пытаюсь «утешить» себя мыслью, что многие тысячи людей оторваны сейчас от привычной, милой и родной обстановки и окружения...

Дневник, 5 сентября 1942 г.:

Положение на фронтах по-прежнему остается весьма тяжелым. События развертываются не в нашу пользу. Немцы повсеместно на юге продвигаются. Бои уже под Сталинградом. О нашем наступлении на Западном и Калининском фронтах в сообщениях ни строчки. Замерли... Мысли о фронте настойчивы и упорны. От жены Ласы – ни строчки... Уверен, рано или поздно, так или иначе, я должен быть на фронте.

Дневник, 10 сентября 1942 г.:

Сегодня сыну исполнилось 9 месяцев. Уже большой карапуз, растет и растет. Очень хочется посмотреть сейчас на него, и вот, как нарочно, от жены уже месяц и десять дней как нет писем. Бедная, ей, видно, так тяжело, что впала в апатию и писать даже не хочет о своей горькой, горькой жизни. Я иногда злюсь на ее молчание. Злюсь, но злюсь несправедливо. Ее молчание говорит мне больше, чем письма... Одного боюсь – не заболела ли она, не болен ли Димуська. Может быть, поэтому она и молчит. Эх...

Письмо в Вологду, 20 октября 1942 г.:

Чудная осенняя погода еще более расстраивает, так хочется быть с тобой. Все осточертело, злой хожу и ненавижу все и вся. Не высижу я здесь, Ласочек, выберусь как-нибудь на фронт правдами или неправдами. Все равно, чем позорно сидеть здесь и мучиться за вас, лучше уж сорвать свою злобу на враге. Стыдно сейчас быть в тылу, просиживать штаны в канцелярии, хотя это и не от меня зависит. Я думаю, ты только поддержишь в этом меня...

Важно то, что сейчас только тот уважаем, кто непосредственно приложил свои силы для достижения победы. Ты думаешь, лучше, если я переживу это время здесь, в тылу. Это не лучше, родная моя. Правда, еще есть люди, которые здоровее меня физически, более боеспособны, ведь как-никак, а я полуслепой, и воин из меня не совсем полноценный. И эти люди не на фронте, не на передовой и даже не в армии, но не по ним равняться в наше время нужно. Они будут жить после войны на иждивении у ее героев, они будут лишь прихлебателями и иждивенцами.

Дневник, 22 декабря 1942 г.:

Война обнаружила и разные недочеты в нашем руководстве. Фронтом командует генерал с большим апломбом, с большим самомнением и... профан в области стратегии и тактики, губящий людей, армию, технику в дань своей глупости. Правда, возникают тут же невеселые мысли, как же «верхи» смогли допустить, смогли доверить судьбу нашей Родины таким болванам. Но человеку свойственно ошибаться. Жаль, что и в действительности так бывает сплошь и рядом, когда неспособность руководящих руководить, полководцев командовать выявляется после обильно пролитой крови наших людей, после ряда поражений.

Много ли из генералов не запятнали своей боевой славы. Сколько их сгинуло в неизвестность, прогремев предварительно мнимыми талантами... А на арену выходят все молодые, все новые: Родимцев, Толбухин, Батов – все новые люди. Вот только давно известный Лелюшенко снова известил о себе Воронежским прорывом. А Тимошенко, Буденный, Ворошилов – старая славная плеяда полководцев прошлого времени – о них ни слуху, ни духу. Они стушевались, они не дали того, что от них ждал народ.

Дневник, 7 января 1943 г.:

...Сегодня ночью думалось: если попаду домой, съезжу в Вожегу к жене Котомина Михаила Васильевича. Были в одном взводе с ним. Из приказа узнал, что Котомин умер в госпитале г. Рыбинска от язвы желудка. Он уже пятый, кто умирает в нашей части, и все от желудка... Угличский р-н так и зовут в части «островом слез». Оттуда приезжают, как с того света: изнуренные, полуживые. Вчера прибыли в полк 12 красноармейцев оттуда – калеки. Один другого поддерживает и сам чуть не падает от слабости...

Как можно допускать людей до такого состояния? Неужели наше командование так закостенело, что в своем благополучии на базе солдатского питания «не ведает, что творит»? Два гарнизона, рядом стоящие, и в них резко различные условия жизни. Не армейская организация, а лавочка какая-то.

Дневник, 19-20 февраля 1943 г.:

Я – дома – Боже мой! Вижу мою любимую Ласу, обнимаю ее, целую. Дышу, не надышусь. Сын Димка, уже не боится и смело идет на руки. Веселый, милый мальчик. Ласе глубоко благодарен за сына, за ее материнство.

Дневник, 21 февраля 1943 г.:

Опять дорога. Тяжелая разлука. Последние тягостные и молчаливые минуты вдвоем около вагона. Мы еще вместе, но уже оторвались друг от друга с болью. Боль бередит душу. Сравниваю: как на кладбище, похоронили – и легче стало. Так и тут: тронулся поезд и словно зуб больной вырвали.

Записка в Вологду, 15 марта 1943 г.:

Пользуясь случаем, посылаю эту записочку. За время ожидания этой оказии нарушил свою экономию, и теперь посылать нечего. Мне хотелось отправить тебе буханку хлеба, чтобы ты могла реализовать ее на деньги, но плотоядно пожрал ее за несколько дней перед этим, а сейчас выкроить снова ничего не мог. Податель сей записки передаст тебе четыре кусочка сахарку, которые у меня остались еще от двух паек. И вот и все...

Письмо домой без даты, вероятно, 1943 г.:

Родная моя и любимая Ласочка!

Сегодня получил твое большое письмо, очень обрадовался, но по прочтении его немало был огорчен тем, что ты, забравшись в мои дневники, наткнулась на некоторые сумбурные размышления о тебе и расстроилась. Не стоило этого делать. Дальше несколько меня, в свою очередь, обидела твоя фраза: «Я уже устала ждать». Если любишь, жди!

«Жди меня, и я вернусь,
Только очень жди».

Надеюсь скоро выбраться и свидеться с тобой. Крепко целую тебя, родная.

Письмо домой 4 или 5 ноября 1943 г. (последнее):

...Эти строки ты будешь читать, вероятно, как раз в знаменательный день. Наши первые встречи... Эх, времечко! Как оно быстро летит. Если будешь отмечать – прошу: без всех, наедине с Димуськой сядь за стол, вспомни обо мне, без всех, как будто в комнате только ты, я да Дима. И вспомни все хорошее. И я буду тебя вспоминать.


Письмо Победы

Радость, граничащая с растерянностью, видна в письмах вологжан, узнавших о том, что страшная война закончилась. Одно из них – письмо от невесты Анны артиллеристу, Герою Советского Союза Риму Михайловичу Сазонову. Их история закончилась благополучно: свадьба, трое детей, после войны герой работал на Череповецком меткомбинате.

Письмо Анны Риму Сазонову, 9 мая 1945 г.:

...Вот и настал для нас желанный час, вот мы и дождались желанного радостного денечка – Дня Победы. А как пришлось его долго и упорно ждать! Поздравляю тебя, родной, с этим счастливым Днем Победы! Я бесконечно счастлива и вот в эту счастливую минуту пишу тебе. Казалось, что так много можно написать в эту минуту, но вот села и не могу дальше писать. Мысли одна за другой перегоняют друг друга, в голове что-то невероятное творится. Я так рада, что ты остался жив. От всего сердца горячо благодарю тебя, мой славный, храбрый воин, друг родной, за ту Победу, которую и ты приближал. Так быстрее же приезжай ко мне, ведь я жду тебя. Целую, Аня.

Подготовила Мария Дмитриева

Фото yandex.ru